Tags: Страстная седмица

Свеча

ИВАН ШМЕЛЕВ.РАЗГОВИНЫ.


Иван Сергеевич Шмелев
Лето Господне
Розговины
– Поздняя у нас нонче Пасха, со скворцами, – говорит мне Горкин, – как раз с тобой подгадали для гостей. Слышь, как поклычивает?..
Мы сидим на дворе, на бревнах, и, подняв головы, смотрим на новенький скворешник. Такой он высокий, светлый, из свеженьких дощечек, и такой яркий день, так ударяет солнце, что я ничего не вижу, будто бы он растаял, – только слепящий блеск. Я гляжу в кулачок и щурюсь. На высоком шесте, на высоком хохле амбара, в мреющем блеске неба, сверкает домик, а в нем – скворцы. Кажется мне чудесным: скворцы, живые! Скворцов я знаю, в клетке у нас в столовой, от Солодовкина, – такой знаменитый птичник, – но эти скворцы, на воле, кажутся мне другими. Не Горкин ли их сделал? Эти скворцы чудесные.
– Это твои скворцы? – спрашиваю я Горкина.
– Какие мои, вольные, божьи скворцы, всем на счастье. Три года не давались, а вот на свеженькое-то и прилетели. Что такой, думаю, нет и нет! Дай, спытаю, не подманю ли... Вчера поставили – тут как тут.
Вчера мы с Горкиным “сняли счастье”. Примета такая есть: что-то скворешня скажет? Сняли скворешник старый, а в нем подарки! Даже и Горкин не ожидал: гривенник серебряный и кольцо! Я даже не поверил. Говорю Горкину:
– Это ты мне купил для Пасхи? Он даже рассердился, плюнул.
– Вот те Христос, – даже закрестился, а он никогда не божится, – что я, шутки с тобой шучу! Ему, дурачку, счастье Господь послал, а он еще ломается!.. Скворцы сколько, может, годов, на счастье тебе старались, а ты...
Он позвал плотников, сбежался весь двор, и все дивились: самый-то настоящий гривенничек и медное колечко с голубым камушком. Стали просить у Горкина, Трифоныч давал рублик, чтобы отдал для счастья, и я поверил. Все говорили, что это от Бога счастье. А Трифоныч мне сказал:
– Богатый будешь и скоро женишься. При дедушке твоем тоже раз нашли в скворешне, только крестик серебряный... через год и помер! Помнишь, Михал Панкратыч?
– Как не помнить. Мартын-покойник при мне скворешню снимал, а Иван Иваныч, дедушка-то, и подходит... кричит еще издаля: “чего на мое счастье?” Мартын-плотник выгреб помет, в горсть зажал и дает ему – “все – говорит – твое тут счастье!”. Будто в шутку. А тот рассерчал, бросил, глядь – крестик серебряный! Так и затуманился весь, задумался... К самому Покрову и помер. А Мартын ровно через год, на третий день Пасхи помер. Стало быть, им обоим вышло. Вытесали мы им по крестику.
Мы сидим на бревнах и слушаем, как трещат и скворчат скворцы, тукают будто в домике. Горкин нынче совсем веселый. Река уж давно прошла, плоты и барки пришли с верховьев, нет такой снетки к Празднику, как всегда, плошки и шкалики для церкви давно залиты и установлены, народ не гоняют зря, во дворе чисто прибрано, сады зазеленели, погода теплая.
– Пойдем, дружок, по хозяйству чего посмотрим, распорядиться надо. Приходи завтра на воле разговляться. Пять годов так не разговлялись. Как Мартыну нашему помереть, в тот год Пасха такая же была, на травке... Помни, я тебе его пасошницу откажу, как помру... а ты береги ее. Такой никто не сделает. И я не сделаю.
– А ты ведь самый знаменитый плотник-филёнщик, и папаша говорит...
– Нет, куда! Наш Мартын самому государю был известен... песенки пел топориком, царство небесное. И пасошницу ту сам тоже топориком вырезал, и сады райские, и винограды, и Христа на древе... Погоди, я те расскажу, как он помирал... Ах, “Мартын-Мартын, покажи аршин!” – так все и называли. А потому. После расскажу, как он государю Александру Миколаичу чудеса свои показал. А теперь пойдем распоряжаться.
Мы проходим в угол двора, где живет булочник Воронин, которого называют и Боталов. В сарае, на погребице, мнут в глубокой кадушке творог. Мнет сам Воронин красными руками, толстый, в расстегнутой розовой рубахе. Медный крестик с его груди выпал из-за рубахи и даже замазан творогом. И лоб у Воронина в твороге, и грудь.
– Для наших мнешь-то? – спрашивает Горкин. – Мни, мни... старайся. Да изюмцу-то не скупись – подкидывай. На полтораста душ, сколько тебе навару выйдет! Да сотню куличиков считай. У нас не как у Жирнова там, не калачами разгавливаемся, а ешь по закону, как указано. Дедушка его покойный как указал, так и папашенька не нарушает.
– Так и надо... – кряхтя, говорит Воронин и чешет грудь. Грудь у него вся в капельках. – И для нашей торговли оборот, и всем приятно. Видишь, сколько изюмцу сыплю, как мух на тесте!
Горкин потягивает носом, и я потягиваю. Пахнет настоящей пасхой!
– А чего на розговины-то еще даете? – спрашивает Воронин. – Я своим ребятам рубца купил.
– Что там рубца! Это на закуску к водочке. Грудинки взял у Богачева три пудика, да студню заготовили от осьми быков, во как мы! Да лапша будет, да пшенник с молоком. Наше дело тяжелое, нельзя. Землекопам особая добавка, ситного по фунту на заедку. Кажному по пятку яичек, да ветчинки передней, да колбасники придут с прижарками, за хозяйский счет... все по четверке съедят колбаски жареной. Нельзя. Праздник. Чего поешь – в то и сроботаешь. К нам и народ потому ходко идет, в отбор.
– Ты уж такой заботливый за народ-то, Михал Панкратыч... без тебя плохо будет. Слыхал, в деревню собираешься на покой? – спрашивает Воронин.
– Давно сбираюсь, да... сорок вот седьмой год живу. Ну, пойдем.
Горкин сегодня причащался и потому нарядный. На нем синий казакинчик и сияющие козловые сапожки. На бурой, в мелких морщинках, шее розовый платочек-шарфик. Маленькое лицо, сухое, как у угодничков, с реденькой и седой бородкой, светится, как иконка. “Кто он будет?” – думаю о нем: – “свято-мученик или преподобный, когда помрет?” Мне кажется, что он непременно будет преподобный, как Сергий Преподобный: очень они похожи.
– Ты будешь преподобный, когда помрешь? – спрашиваю я Горкина.
– Да ты сдурел! – вскрикивает он в крестится, и в лице у него испуг. – Меня, может, и к раю-то не подпустят... О, Господи... ах ты, глупый, глупый, чего сказал. У меня грехов...
– А тебя святым человеком называют! И даже Василь-Василич называет.
– Когда пьяный он... Не надо так говорить. Большая лужа все еще в полдвора. По случаю Праздника настланы по ней доски на бревнышках и сделаны перильца, как сходы у купален. Идем по доскам и смотримся. Вся голубая лужа, и солнце в ней, и мы с Горкиным, маленькие как куколки, и белые штабели досок, и зеленеющие березы сада, и круглые снеговые облачка.
– Ах, негодники! – вскрикивает вдруг Горкин, тыча на лужу пальцем. – Нет, это я дознаюсь... ах, подлецы-негодники! Разговелись загодя, подлецы!
Я смотрю на лужу, смотрю на Горкина.
– Да скорлупа-то! – показывает он под ноги, и я вижу яичную красную скорлупу, как она светится под водой.
На меня веет Праздником, чем-то необычайно радостным, что видится мне в скорлупе, – светится до того красиво! Я начинаю прыгать.
– Красная скорлупка, красная скорлупка плавает! – кричу я.
– Вот, поганцы... часу не дотерпеть! – говорит грустно Горкин. – Какой же ему Праздник будет, поганцу, когда... Ондрейка это, знаю разбойника. Весь себе пост изгадил... Вот ты умник, ты дотерпел, знаю. И молочка в пост не пил, небось?
– Не пил... – тихо говорю я, боясь поглядеть на Горкина, и вот, на глаза наплывают слезы, и через эти слезы радостно видится скорлупка.
Я вспоминаю горько, что и у меня не будет настоящего Праздника. Сказать или не сказать Горкину?
– Вот умница... и млоденец, а умней Ондрейки-ду-рака, – говорит он, поокивая. – И будет тебе Праздник в радость.
Сказать, сказать! Мне стыдно, что Горкин хвалит, я совсем не могу дышать, и радостная скорлупка в луже словно велит сознаться. И я сквозь слезы, тычась в коленки Горкину, говорю:
– Горкин... я... я... я съел ветчинки...
Он садится на корточки, смотрит в мои глаза, смахивает слезинкн шершавым пальцем, разглаживает мне бровки, смотрит так ласково...
– Сказал, покаялся... и простит Господь. Со слезкой покаялся... и нет на тебе греха.
Он целует мне мокрый глаз. Мне легко. Радостно светится скорлупка.
О, чудесный, далекий день! Я его снова вижу, и голубую лужу, и новые доски мостика, и солнце, разлившееся в воде, и красную скорлупку, и желтый, шершавый палец, ласково вытирающий мне глаза. Я снова слышу шорох еловых стружек, ход по доскам рубанков, стуки скворцов над крышей и милый голос:
– И слезки-то твои сладкие... Ну, пойдем, досмотрим. Под широким навесом, откуда убраны сани и телеги, стоят столы. Особенные столы – для Праздника. На новых козлах положены новенькие доски, струганные двойным рубанком. Пахнет чудесно елкой – доской еловой. Плотники, в рубахах, уже по-летнему, достругивают лавки. Мои знакомцы: Левон Рыжий, с подбитым глазом, Антон Кудрявый, Сергей Ломакин, Ондрейка, Васька...
– В отделку. Михал Панкратыч, – весело говорит Антон и гладит шершаво доски. – Теперь только розговины давай.
И Горкин поглаживает доски, и я за ним. Прямо – столы атласные.
– Это вот хорошо придумал! – весело вскрикивает Горкин, – Ондрюшка?
– А то кто ж? – кричит со стены Ондрейка, на лесенке. – Называется – траспарат: Значит – Христос Вос-кресе, как на церкве.
На кирпичной стене навеса поставлены розовые буквы – планки. И не только буквы, а крест, и лесенка, и копье.
– Знаю, что ты мастер, а... кто на луже лупил яичко? а?.. Ты?
– А то кто ж! – кричит со стены Ондрейка. – Сказывали, теперь можно...
– Сказывали... Не дотерпел, дурачок! Ну, какой тебе будет Праздник! Э-эх, Ондрейка-Ондрейка...
– Ну, меня Господь простит. Я вон для Него поработал.
– Очень ты Ему нужен! Для души поработал, так. Господь с тобой, а только что не хорошо – то не хорошо.
– Да я перекрещемшись, Михал Панкратыч!
Солнце, трезвон и гомон. Весь двор наш – Праздник. На розовых и золотисто-белых досках, на бревнах, на лесенках амбаров, на колодце, куда ни глянешь, – всюду пестрят рубахи, самые яркие, новые, пасхальные: красные, розовые, желтые, кубовые, в горошек, малиновые, голубые, белые, в поясках. Непокрытые головы блестят от масла. Всюду треплются волосы враскачку – христосуются трижды. Гармошек нет. Слышится только чмоканье. Пришли рабочие разговляться и ждут хозяина. Мы разговлялись ночью, после заутрени и обедни, а теперь – розговины для всех.
Все сядем за столы с народом, под навесом, так повелось “то древности”, объяснил мне Горкин, – от дедушки. Василь-Василич Косой, старший приказчик, одет парадно. На сапогах по солнцу. Из-под жилетки – новая, синяя, рубаха, шерстяная. Лицо сияет, и видно в глазу туман. Он уже нахристосовался как следует. Выберет плотника или землекопа, всплеснет руками, словно лететь собрался, и облапит:
– Ва-ся!.. Что же не христосуешься с Василь-Василичем?.. Старого не помню... ну?
И все христосуется и чмокает. И я христосуюсь. У меня болят губы, щеки, но все хватают, сажают на руки, трут бородой, усами, мягкими, сладкими губами. Пахнет горячим ситцем, крепким каким-то мылом, квасом и деревянным маслом. И веет от всех теплом. Старые плотники ласково гладят по головке, суют яичко. Некуда мне девать, и я отдаю другим. Я уже ничего не разбираю: так все пестро и громко, и звон-трезвон. С неба падает звон, от стекол, от крыш и сеновалов, от голубей, с скворешни, с распушившихся к Празднику берез, льется от этих лиц, веселых и довольных, от режущих глаз рубах и поясков, от новых сапог начищенных, от мелькающих по рукам яиц, от встряхивающихся волос враскачку, от цепочки Василь-Василича, от звонкого вскрика Горкина. Он всех обходит по череду и чинно. Скажет-вскрикнет “Христос Воскресе!” – радостно-звонко вскрикнет – и чинно, и трижды чмокнет.
Входит во двор отец. Кричит:
– Христос Воскресе, братцы! С Праздником! Христосоваться там будем.
Валят толпой к навесу. Отец садится под “траспарат”. Рядом Горкин и Василь-Василич. Я с другой стороны отца, как молодой хозяин. И все по ряду. Весело глазам: все пестро. Куличи и пасхи в розочках, без конца. Крашеные яички, разные, тянутся по столам, как нитки. Возле отца огромная корзина, с красными. Христосуются долго, долго. Потом едят. Долго едят и чинно. Отец уходит. Уходит и Василь-Василич, уходит Горкин. А они все едят. Обедают. Уже не видно ни куличей, ни пасочек, ни длинных рядов яичек: все съедено. Земли не видно, – все скорлупа цветная. Дымят и скворчат колбасники, с черными сундучками с жаром, и все шипит. Пахнет колбаской жареной, жирным рубцом в жгутах. Привезенный на тачках ситный, великими брусками, съеден. Землекопы и пильщики просят еще подбавить. Привозят тачку. Плотники вылезают грузные, но землекопы еще сидят. Сидят и пильщики. Просят еще добавить. Съеден молочный пшенник, в больших корчагах. Пильщики просят каши. И – каши нет. И последнее блюдо студня, черный великий противень, – нет его. Пильщики говорят: будя! И розговины кончаются. Слышится храп на стружках. Сидят на бревнах, на штабелях. Василь-Василич шатается и молит:
– Робята... упаси Бог... только не зарони!.. Горкин гонит со штабелей, от стружек: ступай на лужу! Трубочками дымят на луже. И все – трезвон. Лужа играет скорлупою, пестрит рубахами. Пар от рубах идет. У высоченных качелей, к саду, начинается гомозня. Качели праздничные, поправлены, выкрашены зеленой краской. К вечеру тут начнется, придут с округи, будет азарт великий. Ондрейка вызвал себе под пару паркетчика с Зацепы, кто кого? Василь-Василич с выкаченным, напухшим глазом, вызывает:
– Кто на меня выходит?.. Давай... скачаю!..
– Вася, – удерживает Горкин, – и так качаешься, поди выспись.
Двор затихает, дремлется. Я смотрю через золотистое хрустальное яичко. Горкин мне подарил, в заутреню. Все золотое, все: и люди золотые, и серые сараи золотые, и сад, и крыши, и видная хорошо скворешня, – что принесет на счастье? – и небо золотое, и вся земля. И звон немолчный кажется золотым мне тоже, как все вокруг.
Свеча

ТРАПЕЗА ВЕЛИКОЙ СУББОТЫ


В Великую субботу на трапезу разрешается хлеб и вино...
Наш фотоальбом ВЕЛИКОПОСТНЫЕ РАЗНОСОЛЫ! https://www.facebook.com/media/set/?set=a.1030637537079590.1073742602.100004000613160&type=1&l=27a658cc56
Свеча

ЦАРСКАЯ ГОЛГОФА: СТРАСТНАЯ СЕДМИЦА...

Образец смирения царской семьи, когда на Страстной нельзя было посещать богослужения...
...1 мая 1918 года Император Николай II записал в дневнике: «В садик сегодня выйти не позволили! Погода стояла чудная, солнце светило ярко, дышал воздухом в открытую форточку».
Царская Чета ежедневно читала Евангелие, ведь шла Страстная неделя. Они тяжело переживали невозможность посещать богослужения. Император в дневнике отметил: «При звуке колоколов грустно становится при мысли, что теперь Страстная и мы лишены быть на этих чудных службах и, кроме того, не можем поститься».
Что бы восполнить это, Государь по очереди с Е. С. Боткиным читал Двенадцать Евангелий. Императрица Александра Феодоровна отмечала в дневнике: «19 апреля. Н. читал Евангелие на сегодняшний день. Н. читал мне Иова. Мы все сидели вместе, а Н. и Е. С. (Боткин), сменяя друг друга, читали 12 Евангелий».
...Е. С. Боткин несколько раз просил коменданта разрешить Узникам почаще бывать на свежем воздухе. В ответ он получал грубые и даже оскорбительные отказы. В письме к своей дочери Ксении он писал, что дом окружили двойным забором, один из которых так высок, что от собора виден только золотой крест, который доставляет заключённым великую радость.
...15 мая погода стояла великолепная, солнечная, было 14 градусов тепла. В этот день большевики ужесточили режим содержания Узников. Комиссары из местного исполкома распорядились закрасить стёкла окон, чтобы исключить возможность видеть, что происходит во дворе.
Государыня записала в дневнике: «Этим утром приказали не выходить из дома. Какой-то старик закрасил все окна снаружи белой краской, так что только вверху виден кусочек неба, и выглядит так, как будто опустился густой туман, очень неуютно».
В свою очередь Император Николай II отметил: «Применение "тюремного режима" продолжалось и выразилось тем, что утром старый маляр закрасил все наши окна во всех комнатах известью. Стало похоже на туман, который смотрится в окно. Погода была очень хорошая, а в комнатах стало тускло».
...13 июня в праздничный день Вознесения Господня к Царской Семье, несмотря на все её просьбы, не было допущено духовенство. Вся Семья собралась в большой комнате, куда перенесли и Цесаревича, придвинули стол с образами.
Государь отметил: «Утром долго, но напрасно ожидали прихода священника для совершения службы: все были заняты по церквам».
Государыня записала в дневнике: «Нам сказали, что священник не может прийти вовсе — в такой большой праздник!!»
Гулять Царской Семье в этот день запретили...
Свеча

ВЕЛИКИЙ ПЯТОК: ЧИН ПОГРЕБЕНИЯ...

Вечером Великого пятка служится утреня Великой Субботы с чином погребения Господа нашего Иисуса Христа.

Богослужение Великой Субботы есть благоговейное бдение пред гробом Господним. Она начинается, как надгробная служба, как плач над мертвецом.

После пения погребальных тропарей и медленного каждения духовенство выходит к Плащанице. Мы предстоим гробу Господню и созерцаем Его смерть. Поется псалом 118 и к каждому стиху его припеваются особые "похвалы", в которых выражается ужас всей твари перед смертью Господа, сострадание, скорбь.
После прославления Святой Троицы храм освещается, и провозглашается весть о женах-мироносицах, пришедших ко гробу. Так в первый раз отчетливо провозглашается благая весть нашего спасения в Воскресении Христовом. Песнопения утреннего канона продолжают славить Его, Своею смертью победившего смерть. Тут в первый раз, говорится, что эта суббота - воистину есть самый "благословенный день", когда-либо бывший.

После канона и великого славословия при пении "Святый Боже" и погребальном перезвоне колоколов Плащаница торжественно обносится вокруг храма в воспоминание погребения Христова, сошествия Его во ад и победы над смертью. Вместе с учениками Христовыми мы провожаем Божественного Пастыреначальника, как провожаем в последний путь всех почивших. Это торжественное шествие как бы переносит нас на много веков назад, и мы вместе с Иосифом и Никодимом становимся участниками погребального шествия учеников Христовых с телом их Учителя. Наверное, никто из присутствующих в этот момент в храме не может остаться равнодушным при виде этой погребальной процессии, когда несут положить во гроб Тело Самого Господа. Самое жесткое сердце, наверное, размягчается при виде несомого во гроб Творца всей Вселенной…

Крестный ход возвращается в храм, и Плащаница снова полагается в центре перед открытыми Царскими вратами в знамение того, что Спаситель неразлучно пребывает с Богом Отцом и что Он Своими страданиями и смертью снова отверз нам двери рая. Когда Плащаница возвращается на середину храма, читается паремия из книги пророка Иезекииля о том, как он видел прообраз воскресения мертвых - поле "сухих костей", которые восстали и ожили по повелению Божию: "И узнаете, что я Господь, когда открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших. И вложу в вас дух Мой, и оживете". . Но чтобы никто не усомнился при виде усопшего Тела Христова, Святая Церковь торжественно исповедует над Плащаницей, как будто над самим гробом Спасителя, свою веру как в Его воскресение, так и в общее воскресение всех членов Его благодатного Царства. В тропаре пророчества и в прокимне уже прямо говорится о Его воскресении: «Содержай концы, гробом содержатися изволил еси, Христе, да от адова поглощения избавиши человечество и воскрес, оживиши нас, яко Бог безсмертный»

Далее читается послание апостола Павла к Коринфянам, научающее верующих, что Иисус Христос есть истинная Пасха за всех нас, наш Спаситель и Избавитель от вечной смерти и власти дьявола: "Пасха наша, Христос, заклан за нас".

Евангелие о запечатывании гроба читается еще раз, после ектеньи и благословения. По окончании утрени верующие восхваляют церковной песнью Иосифа Аримафейского, тайного ученика Христова, который, придя к Пилату, испросил у него разрешения снять с Креста Тело Иисуса, завернул его в погребальные пелены и положил в гроб. Умилительным напевом хор поет: "Приидите, ублажим Иосифа приснопамятного", и вновь совершается целование плащаницы.
После чтения Евангелия бывает целование Плащаницы, а хор поет стихиру «Придите, ублажим Иосифа приснопамятного…», которая заканчивается следующими словами, подготавливающими нас уже к встрече Христа воскресшего: «Но в радость воскресения Твоего плач преложи. Покланяемся страстем Твоим, Христе, <…> и Святому Воскресению»



Наш фотоальбом ВЕЛИКИЙ ПЯТОК:ЧИН ПОГРЕБЕНИЯ...
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.446400695503280.1073742217.100004000613160&type=1&l=4098f23280
Свеча

ПАСХАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ: КРАСИМ ЯЙЦА



Пятница на Страстной седмице у нас – великая, красильная: красим яйца...
Наш фотоальбом ПАСХАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ! https://www.facebook.com/media/set/?set=a.830012780475401.1073742533.100004000613160&type=1&l=b82a1f30eb
Свеча

ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРТОК: НЕСЕМ ЕВАНГЕЛЬСКИЙ ОГОНЬ ДОМОЙ!


Великим четвертком не малая забота - донести до дому Евангельский огонь...
Этот огонь - некий символ просвещения мира светом Евангельского учения.
Благоговейное отношение к "четверговой свече" связано с тем, что в Страстной четверг вечером совершается богослужение, на котором читаются 12 отрывков из Евангелия, повествующих о последних днях земной жизни Господа. Во время этой службы все молящиеся в храме стоят с горящими свечами.Молитвенно вспоминаются Тайная Вечеря, прощальная беседа Христа с учениками, Гефсиманская молитва, арест, суд в синедрионе, Распятие, смерть и Погребение. Многие стараются донести горящие свечи до своих домов, как бы принося Свет Евангелия в свои семьи. В этом содержится глубокая христианская символика, память о которой сохраняется, вместе со свечой, весь последующий год. "Четверговую" свечу зажигаем дома при чтении Евангелий,сугубых молитвенных прошений...

"До звона к чтению Двенадцати Еван­гелий я мастерил фонарик из красной бу­маги, в котором понесу свечу от страстей Христовых. Этой свечой мы затеплим лампаду и будем поддерживать в ней неу­гасимый огонь до Вознесения.
- Евангельский огонь, - уверяла мать,- избавляет от скорби и душевной затеми!
Фонарик мой получился до того лад­ным, что я не стерпел, чтобы не сбегать к Гришке, показать его. Тот зорко осмо­трел его и сказал:
- Ничего себе, но у меня лучше!
При этом он показал свой, окованный жестью и с цветными стеклами.
- Такой фонарь, - убеждал Гриш­ка, - в самую злющую ветрюгу не погас­нет, а твой не выдержит!
Я закручинился: неужели не донесу до дома святого огонька?
Свои опасения поведал матери. Она успокоила.
- В фонаре-то не хитро донести, а ты попробуй по-нашему, по- деревенскому,­ в руках донести. Твоя бабушка, бывало, за две версты, в самую ветрень, да полем, несла четверговый огонь и доносила!

Предвечерье Великого Четверга было осыпано золотистой зарей. Земля холо­дела, и лужицы затягивались хрустящей заледью. И была такая тишина, что я услышал, как галка, захотевшая напить­ся из лужи, разбила клювом тонкую за­морозь.
- Тихо-то как! - заметил матери.
Она призадумалась и вздохнула:
- В такие дни вceгдa ... Это земля со­страждет страданиям Царя Небесного! ..

Нельзя было не вздрогнуть, когда по тихой земле прокатился круглозвучный удар соборного колокола. К нему при­соединился серебряный, как бы грудной звон Знаменской церкви, ему откликнулась журчащим всплеском, Успенская церковь, жалостным стоном - Влади­мирская и густой воркующей волной ­Воскресенская церковь.

От скользящего звона колоколов го­род словно плыл по .голубым сумеркам, как большой корабль, а сумерки колыха­лись, как завесы во время ветра, то в одну сторону, то в другую.

Начиналось чтение Двенадцати Еван­гелий. Посередине церкви стояло высо­кое Распятие. Перед ним аналой. Я встал около креста, и голова Спасителя в тер­новом венце показалась особенно изму­ченной. По складам читаю славянские письмена у подножия креста: «Той язвен бысть за грехи наши, и мучен бысть за беззакония наша».
Я вспомнил, как Он благословлял де­тей, как спас женщину от избиения кам­нями, как плакал в саду Гефсиманском, всеми оставленный,- и в глазах моих засумерничало, и так хотелось уйти в монастырь... После ектений, в которой трогали слова: «О плавающих, путеше­ствующих, недугующих и страждущих Господу помолимся» - на клиросе запе­ли, как бы одним рыданием:
«Егда славнии ученицы на умовении вечери просвещахуся».

У всех зажглись свечи, и лица людей стали похожими на иконы при лампад­ном свете,- световидные и милостивые.
Из алтаря, по широким унывным раз­ливам четвергового тропаря вынесли тя­желое, в черном бархате Евангелие и по­ложили на аналой перед Распятием. Все стало затаенным и слушающим. Сумерки за окнами стали синее и задумнее.
С неутомимой скорбью был положен «начал» чтения первого Евангелия «Сла­ва страстем Твоим, Господи». Евангелие длинное-длинное, но слушаешь его без тяготы, глубоко вдыхая в себя дыхание и скорбь Христовых слов. Свеча в руке ста­новится теплой и нежной. В ее огоньке тоже живое и настороженное.
Во время каждения читались слова, как бы от имени Самого Христа.

«Людие Мои, что сотворих вам, или чем вам стужих, слепцы ваша просветих, прокаженныя очистих, мужа суща на одре возставих. Людие Мои, что сотворих вам и что Ми воздаете? За манну желчь, за воду оцет, за еже любити Мя, ко кре­сту Мя пригвоздиша».

В этот вечер, до содрогания близко, видел, как взяли Его воины, как судили, бичевали, распинали и как Он прощался с Матерью.

« Слава долготерпению Твоему, Госпо­ди».

После восьмого Евангелия три лучших певца в нашем городе встали в нарядных синих кафтанах перед Распятием и запе­ли «светилен».

« Разбойника благоразумного во еди­нем часе раеви сподобил еси, Господи; и мене Древом,- крестным просвети и спа­си».

С огоньками свечей вышли из церкви в ночь. Навстречу тоже огни - идут из других церквей. Под ногами хрустит лед, гудит особенный предпасхальный ветер, все церкви трезвонят, с реки доносится ледяной треск, и на черном небе, таком просторном и божественно мощном, мно­го звезд.

- Может быть, и там ... кончили чи­тать Двенадцать Евангелий, и все святые несут четверговые свечи в небесные свои горенки
Наш фотоальбом ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРТОК:НЕСЕМ ЕВАНГЕЛЬСКИЙ ОГОНЬ ДОМОЙ! https://www.facebook.com/media/set/?set=a.261553273988024.1073741885.100004000613160&type=1&l=ef2b59d78a