Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

Свеча

МЫ ВСЕГДА ВМЕСТЕ!

Это мы!

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Мы - празднолюбцы! Мы так и назвали свой ЖЖ:СОТВОРИМ ПРАЗДНИК!
Мы - это Ольга и Владимир Зангировы.


  • Здесь с Вами мы вместе!Мы желаем делиться с Вами радостью жизни с Богом и в Боге!

  • Наши Ангельские дни:11/24 июля Святой равноапостольной княгини Ольги и 15/28 июля Святого равноапостольного князя Владимира.

  • Не считаем возможным самим искать друзей через социальные сети - их дает Господь!

  • “О сем разумеют вси,яко мои ученицы есте,аще любовь имате между собою.”

Мы сами себя фотографируем день за днем,год за годом! Мы представляем Вам видео-и фоторепортажи о наших семейных православных традициях!Если Вас не затруднит пройтись по нашим  ссылкам,то Вы получите прямой доступ к нашим страницам в других социальных сетях.

- Дорогие друзья! Просим Ваших Святых молитв!
Мы делимся с Вами радостью о Господе! И радость наша не отымется от нас вовеки!
Свеча

БЕЗСМЕРТНЫЙ ПОЛК В ХАБАРОВСКЕ





Зангиров Гибас Гизатович - труженик тыла, шахтер! Этими самыми натруженными руками всю войну добывал уголь на прокопьевских шахтах, был удостоен ордена Трудового Красного знамени!
Токарев Александр Кузьмич - участник Великой отечественной войны,награжден орденом Великой Отечественной войны и многими медалями; Токарева Евгения Сергеевна - труженица тыла, награждена медалями за доблестный труд в годы Великой Отечественной войны и орденом и медалями Материнской славы!

Наш фотоальбом БЕЗСМЕРТНЫЙ ПОЛК В ХАБАРОВСКЕ... https://www.facebook.com/media/set/?set=a.837087183101294.1073742538.100004000613160&type=1&l=06e60ed835
Свеча

ИВАН ШМЕЛЕВ.РАЗГОВИНЫ.


Иван Сергеевич Шмелев
Лето Господне
Розговины
– Поздняя у нас нонче Пасха, со скворцами, – говорит мне Горкин, – как раз с тобой подгадали для гостей. Слышь, как поклычивает?..
Мы сидим на дворе, на бревнах, и, подняв головы, смотрим на новенький скворешник. Такой он высокий, светлый, из свеженьких дощечек, и такой яркий день, так ударяет солнце, что я ничего не вижу, будто бы он растаял, – только слепящий блеск. Я гляжу в кулачок и щурюсь. На высоком шесте, на высоком хохле амбара, в мреющем блеске неба, сверкает домик, а в нем – скворцы. Кажется мне чудесным: скворцы, живые! Скворцов я знаю, в клетке у нас в столовой, от Солодовкина, – такой знаменитый птичник, – но эти скворцы, на воле, кажутся мне другими. Не Горкин ли их сделал? Эти скворцы чудесные.
– Это твои скворцы? – спрашиваю я Горкина.
– Какие мои, вольные, божьи скворцы, всем на счастье. Три года не давались, а вот на свеженькое-то и прилетели. Что такой, думаю, нет и нет! Дай, спытаю, не подманю ли... Вчера поставили – тут как тут.
Вчера мы с Горкиным “сняли счастье”. Примета такая есть: что-то скворешня скажет? Сняли скворешник старый, а в нем подарки! Даже и Горкин не ожидал: гривенник серебряный и кольцо! Я даже не поверил. Говорю Горкину:
– Это ты мне купил для Пасхи? Он даже рассердился, плюнул.
– Вот те Христос, – даже закрестился, а он никогда не божится, – что я, шутки с тобой шучу! Ему, дурачку, счастье Господь послал, а он еще ломается!.. Скворцы сколько, может, годов, на счастье тебе старались, а ты...
Он позвал плотников, сбежался весь двор, и все дивились: самый-то настоящий гривенничек и медное колечко с голубым камушком. Стали просить у Горкина, Трифоныч давал рублик, чтобы отдал для счастья, и я поверил. Все говорили, что это от Бога счастье. А Трифоныч мне сказал:
– Богатый будешь и скоро женишься. При дедушке твоем тоже раз нашли в скворешне, только крестик серебряный... через год и помер! Помнишь, Михал Панкратыч?
– Как не помнить. Мартын-покойник при мне скворешню снимал, а Иван Иваныч, дедушка-то, и подходит... кричит еще издаля: “чего на мое счастье?” Мартын-плотник выгреб помет, в горсть зажал и дает ему – “все – говорит – твое тут счастье!”. Будто в шутку. А тот рассерчал, бросил, глядь – крестик серебряный! Так и затуманился весь, задумался... К самому Покрову и помер. А Мартын ровно через год, на третий день Пасхи помер. Стало быть, им обоим вышло. Вытесали мы им по крестику.
Мы сидим на бревнах и слушаем, как трещат и скворчат скворцы, тукают будто в домике. Горкин нынче совсем веселый. Река уж давно прошла, плоты и барки пришли с верховьев, нет такой снетки к Празднику, как всегда, плошки и шкалики для церкви давно залиты и установлены, народ не гоняют зря, во дворе чисто прибрано, сады зазеленели, погода теплая.
– Пойдем, дружок, по хозяйству чего посмотрим, распорядиться надо. Приходи завтра на воле разговляться. Пять годов так не разговлялись. Как Мартыну нашему помереть, в тот год Пасха такая же была, на травке... Помни, я тебе его пасошницу откажу, как помру... а ты береги ее. Такой никто не сделает. И я не сделаю.
– А ты ведь самый знаменитый плотник-филёнщик, и папаша говорит...
– Нет, куда! Наш Мартын самому государю был известен... песенки пел топориком, царство небесное. И пасошницу ту сам тоже топориком вырезал, и сады райские, и винограды, и Христа на древе... Погоди, я те расскажу, как он помирал... Ах, “Мартын-Мартын, покажи аршин!” – так все и называли. А потому. После расскажу, как он государю Александру Миколаичу чудеса свои показал. А теперь пойдем распоряжаться.
Мы проходим в угол двора, где живет булочник Воронин, которого называют и Боталов. В сарае, на погребице, мнут в глубокой кадушке творог. Мнет сам Воронин красными руками, толстый, в расстегнутой розовой рубахе. Медный крестик с его груди выпал из-за рубахи и даже замазан творогом. И лоб у Воронина в твороге, и грудь.
– Для наших мнешь-то? – спрашивает Горкин. – Мни, мни... старайся. Да изюмцу-то не скупись – подкидывай. На полтораста душ, сколько тебе навару выйдет! Да сотню куличиков считай. У нас не как у Жирнова там, не калачами разгавливаемся, а ешь по закону, как указано. Дедушка его покойный как указал, так и папашенька не нарушает.
– Так и надо... – кряхтя, говорит Воронин и чешет грудь. Грудь у него вся в капельках. – И для нашей торговли оборот, и всем приятно. Видишь, сколько изюмцу сыплю, как мух на тесте!
Горкин потягивает носом, и я потягиваю. Пахнет настоящей пасхой!
– А чего на розговины-то еще даете? – спрашивает Воронин. – Я своим ребятам рубца купил.
– Что там рубца! Это на закуску к водочке. Грудинки взял у Богачева три пудика, да студню заготовили от осьми быков, во как мы! Да лапша будет, да пшенник с молоком. Наше дело тяжелое, нельзя. Землекопам особая добавка, ситного по фунту на заедку. Кажному по пятку яичек, да ветчинки передней, да колбасники придут с прижарками, за хозяйский счет... все по четверке съедят колбаски жареной. Нельзя. Праздник. Чего поешь – в то и сроботаешь. К нам и народ потому ходко идет, в отбор.
– Ты уж такой заботливый за народ-то, Михал Панкратыч... без тебя плохо будет. Слыхал, в деревню собираешься на покой? – спрашивает Воронин.
– Давно сбираюсь, да... сорок вот седьмой год живу. Ну, пойдем.
Горкин сегодня причащался и потому нарядный. На нем синий казакинчик и сияющие козловые сапожки. На бурой, в мелких морщинках, шее розовый платочек-шарфик. Маленькое лицо, сухое, как у угодничков, с реденькой и седой бородкой, светится, как иконка. “Кто он будет?” – думаю о нем: – “свято-мученик или преподобный, когда помрет?” Мне кажется, что он непременно будет преподобный, как Сергий Преподобный: очень они похожи.
– Ты будешь преподобный, когда помрешь? – спрашиваю я Горкина.
– Да ты сдурел! – вскрикивает он в крестится, и в лице у него испуг. – Меня, может, и к раю-то не подпустят... О, Господи... ах ты, глупый, глупый, чего сказал. У меня грехов...
– А тебя святым человеком называют! И даже Василь-Василич называет.
– Когда пьяный он... Не надо так говорить. Большая лужа все еще в полдвора. По случаю Праздника настланы по ней доски на бревнышках и сделаны перильца, как сходы у купален. Идем по доскам и смотримся. Вся голубая лужа, и солнце в ней, и мы с Горкиным, маленькие как куколки, и белые штабели досок, и зеленеющие березы сада, и круглые снеговые облачка.
– Ах, негодники! – вскрикивает вдруг Горкин, тыча на лужу пальцем. – Нет, это я дознаюсь... ах, подлецы-негодники! Разговелись загодя, подлецы!
Я смотрю на лужу, смотрю на Горкина.
– Да скорлупа-то! – показывает он под ноги, и я вижу яичную красную скорлупу, как она светится под водой.
На меня веет Праздником, чем-то необычайно радостным, что видится мне в скорлупе, – светится до того красиво! Я начинаю прыгать.
– Красная скорлупка, красная скорлупка плавает! – кричу я.
– Вот, поганцы... часу не дотерпеть! – говорит грустно Горкин. – Какой же ему Праздник будет, поганцу, когда... Ондрейка это, знаю разбойника. Весь себе пост изгадил... Вот ты умник, ты дотерпел, знаю. И молочка в пост не пил, небось?
– Не пил... – тихо говорю я, боясь поглядеть на Горкина, и вот, на глаза наплывают слезы, и через эти слезы радостно видится скорлупка.
Я вспоминаю горько, что и у меня не будет настоящего Праздника. Сказать или не сказать Горкину?
– Вот умница... и млоденец, а умней Ондрейки-ду-рака, – говорит он, поокивая. – И будет тебе Праздник в радость.
Сказать, сказать! Мне стыдно, что Горкин хвалит, я совсем не могу дышать, и радостная скорлупка в луже словно велит сознаться. И я сквозь слезы, тычась в коленки Горкину, говорю:
– Горкин... я... я... я съел ветчинки...
Он садится на корточки, смотрит в мои глаза, смахивает слезинкн шершавым пальцем, разглаживает мне бровки, смотрит так ласково...
– Сказал, покаялся... и простит Господь. Со слезкой покаялся... и нет на тебе греха.
Он целует мне мокрый глаз. Мне легко. Радостно светится скорлупка.
О, чудесный, далекий день! Я его снова вижу, и голубую лужу, и новые доски мостика, и солнце, разлившееся в воде, и красную скорлупку, и желтый, шершавый палец, ласково вытирающий мне глаза. Я снова слышу шорох еловых стружек, ход по доскам рубанков, стуки скворцов над крышей и милый голос:
– И слезки-то твои сладкие... Ну, пойдем, досмотрим. Под широким навесом, откуда убраны сани и телеги, стоят столы. Особенные столы – для Праздника. На новых козлах положены новенькие доски, струганные двойным рубанком. Пахнет чудесно елкой – доской еловой. Плотники, в рубахах, уже по-летнему, достругивают лавки. Мои знакомцы: Левон Рыжий, с подбитым глазом, Антон Кудрявый, Сергей Ломакин, Ондрейка, Васька...
– В отделку. Михал Панкратыч, – весело говорит Антон и гладит шершаво доски. – Теперь только розговины давай.
И Горкин поглаживает доски, и я за ним. Прямо – столы атласные.
– Это вот хорошо придумал! – весело вскрикивает Горкин, – Ондрюшка?
– А то кто ж? – кричит со стены Ондрейка, на лесенке. – Называется – траспарат: Значит – Христос Вос-кресе, как на церкве.
На кирпичной стене навеса поставлены розовые буквы – планки. И не только буквы, а крест, и лесенка, и копье.
– Знаю, что ты мастер, а... кто на луже лупил яичко? а?.. Ты?
– А то кто ж! – кричит со стены Ондрейка. – Сказывали, теперь можно...
– Сказывали... Не дотерпел, дурачок! Ну, какой тебе будет Праздник! Э-эх, Ондрейка-Ондрейка...
– Ну, меня Господь простит. Я вон для Него поработал.
– Очень ты Ему нужен! Для души поработал, так. Господь с тобой, а только что не хорошо – то не хорошо.
– Да я перекрещемшись, Михал Панкратыч!
Солнце, трезвон и гомон. Весь двор наш – Праздник. На розовых и золотисто-белых досках, на бревнах, на лесенках амбаров, на колодце, куда ни глянешь, – всюду пестрят рубахи, самые яркие, новые, пасхальные: красные, розовые, желтые, кубовые, в горошек, малиновые, голубые, белые, в поясках. Непокрытые головы блестят от масла. Всюду треплются волосы враскачку – христосуются трижды. Гармошек нет. Слышится только чмоканье. Пришли рабочие разговляться и ждут хозяина. Мы разговлялись ночью, после заутрени и обедни, а теперь – розговины для всех.
Все сядем за столы с народом, под навесом, так повелось “то древности”, объяснил мне Горкин, – от дедушки. Василь-Василич Косой, старший приказчик, одет парадно. На сапогах по солнцу. Из-под жилетки – новая, синяя, рубаха, шерстяная. Лицо сияет, и видно в глазу туман. Он уже нахристосовался как следует. Выберет плотника или землекопа, всплеснет руками, словно лететь собрался, и облапит:
– Ва-ся!.. Что же не христосуешься с Василь-Василичем?.. Старого не помню... ну?
И все христосуется и чмокает. И я христосуюсь. У меня болят губы, щеки, но все хватают, сажают на руки, трут бородой, усами, мягкими, сладкими губами. Пахнет горячим ситцем, крепким каким-то мылом, квасом и деревянным маслом. И веет от всех теплом. Старые плотники ласково гладят по головке, суют яичко. Некуда мне девать, и я отдаю другим. Я уже ничего не разбираю: так все пестро и громко, и звон-трезвон. С неба падает звон, от стекол, от крыш и сеновалов, от голубей, с скворешни, с распушившихся к Празднику берез, льется от этих лиц, веселых и довольных, от режущих глаз рубах и поясков, от новых сапог начищенных, от мелькающих по рукам яиц, от встряхивающихся волос враскачку, от цепочки Василь-Василича, от звонкого вскрика Горкина. Он всех обходит по череду и чинно. Скажет-вскрикнет “Христос Воскресе!” – радостно-звонко вскрикнет – и чинно, и трижды чмокнет.
Входит во двор отец. Кричит:
– Христос Воскресе, братцы! С Праздником! Христосоваться там будем.
Валят толпой к навесу. Отец садится под “траспарат”. Рядом Горкин и Василь-Василич. Я с другой стороны отца, как молодой хозяин. И все по ряду. Весело глазам: все пестро. Куличи и пасхи в розочках, без конца. Крашеные яички, разные, тянутся по столам, как нитки. Возле отца огромная корзина, с красными. Христосуются долго, долго. Потом едят. Долго едят и чинно. Отец уходит. Уходит и Василь-Василич, уходит Горкин. А они все едят. Обедают. Уже не видно ни куличей, ни пасочек, ни длинных рядов яичек: все съедено. Земли не видно, – все скорлупа цветная. Дымят и скворчат колбасники, с черными сундучками с жаром, и все шипит. Пахнет колбаской жареной, жирным рубцом в жгутах. Привезенный на тачках ситный, великими брусками, съеден. Землекопы и пильщики просят еще подбавить. Привозят тачку. Плотники вылезают грузные, но землекопы еще сидят. Сидят и пильщики. Просят еще добавить. Съеден молочный пшенник, в больших корчагах. Пильщики просят каши. И – каши нет. И последнее блюдо студня, черный великий противень, – нет его. Пильщики говорят: будя! И розговины кончаются. Слышится храп на стружках. Сидят на бревнах, на штабелях. Василь-Василич шатается и молит:
– Робята... упаси Бог... только не зарони!.. Горкин гонит со штабелей, от стружек: ступай на лужу! Трубочками дымят на луже. И все – трезвон. Лужа играет скорлупою, пестрит рубахами. Пар от рубах идет. У высоченных качелей, к саду, начинается гомозня. Качели праздничные, поправлены, выкрашены зеленой краской. К вечеру тут начнется, придут с округи, будет азарт великий. Ондрейка вызвал себе под пару паркетчика с Зацепы, кто кого? Василь-Василич с выкаченным, напухшим глазом, вызывает:
– Кто на меня выходит?.. Давай... скачаю!..
– Вася, – удерживает Горкин, – и так качаешься, поди выспись.
Двор затихает, дремлется. Я смотрю через золотистое хрустальное яичко. Горкин мне подарил, в заутреню. Все золотое, все: и люди золотые, и серые сараи золотые, и сад, и крыши, и видная хорошо скворешня, – что принесет на счастье? – и небо золотое, и вся земля. И звон немолчный кажется золотым мне тоже, как все вокруг.
Свеча

НАРОДНЫЙ СВЕТЛЫЙ ПРАЗДНИК

В.В. Розанов
Народный светлый праздник

Снова свет, снова отдых, снова церковные службы, прекрасные, как полуночные мистерии! Снова народные ликования и весь народный обычай страны, облекший в белые одежды любимый народный день! Нельзя жить с народом, не проводя с народом именно его Праздник. И образованный класс России, в лучших его представителях десятилетия томящийся отделением от народа, разрывом духа своего с его духом, - не сделает более верного шага к слиянию, как если начнет, не мудрствуя лукаво, проводить с народом и по-народному его праздники.

А чтобы это было твердо и одушевленно, наконец, чтобы это было счастливо и весело, а не было скучно, не было только умственною "задачею" и испытанием сил, нужно образованному человеку вдуматься в существо Праздника, а затем, в частности, - вникнуть в смысл именно сегодняшнего Праздника.

У каждого человека, в том числе и ни во что не верующего, бывают горькие и сладкие дни, дни светлые и черные. И это не только по успеху в делах, но и по беспричинному настроению. "Грустится" и "что-то весело" - всем известные состояния, не всегда объяснимые. Но у нас, "безбожных", это чередуется как-нибудь, и год наш представляет хаос, представляет вереницу, в сущности, совершенно однообразных дней, почему-то, и даже просто "ни почему", прерываемых весельем, скорее шумным, чем сладким. Это шумное веселье мало дает отдыха душе, скорее оглушая ее, нежели облегчая ее. И мы этими случайными шумными удовольствиями пользуемся только потому, что, не будучи по-настоящему трудящимися людьми, мы не нуждаемся в настоящем здоровом отдыхе, который есть прежде всего тишина и ясность.

Праздник - чистый, тихий день, в который вместе с телом отдыхает прежде всего душа.

Нельзя получить праздник, имея на душе заботу, т.е. непременно работу (душевную). Праздник - всегда беззаботен и беспечален. Это душа его, сущность его.

Подумайте же, образованные люди: как трудится весь народ. Трудится земледелец, трудится фабричный, трудится ремесленник, трудится наша прислуга, вставая "чем свет", чтобы убирать наши комнаты, мыть нашу посуду с объедками, чистить наше платье, бегать у нас на побегушках. "Ноги гудят" у всех от ходьбы, пока мы сидим или погуливаем; "руки ломит" у всех. И эти "все", простой люд, - в вечной заботе о нашем довольстве или в вечном страхе или полустрахе, что "не угодили на господ".

И душа устала, и тело в изнеможении. Это к вечеру каждого из 360 дней года.

Вот кому нужен праздник, т.е. настоящий душевный покой. Он нужен тем 139 миллионам людей, кроме одного 140-го миллиона, который составляет образованный класс всей России.


Едва мы это сказали, как каждому станет тотчас понятно, чем обязано все человечество религии и церкви уже за то единственно, что она ввела в жизнь этого работающего человечества существо праздника, его идею; утвердила эту идею как незыблемый столп веры, которого никто в стране не смеет поколебать и отвергнуть; далее, распределила весь круг года на обыкновенные дни, перерываемые приблизительно на одинаковых расстояниях вот этими особо нарядными, особо убранными днями, которые и суть праздники. "Нарочно" и искусственно этого нельзя было сделать. Ну, как приказать: шесть пустых дней - работайте, а седьмой тоже пустой день - не работайте. Ничего бы не вышло. Люди стали бы шесть дней плохо работать, а седьмой день тоже немножко работать или даже работать совершенно так, как и те шесть дней, т.е. что-нибудь делать, а главное, продолжать заботиться и огорчаться. Мы, образованные люди, уже тем несчастнее народа, что у нас по существу дела и внутри души нет вовсе праздников. И наш год - убог и черен. Отсутствие идеи "праздника" есть одна из немалых причин, распространенных именно среди образованного класса самоубийств. Нет отдыха душе, нет круглый год. Какая от этого усталость!

Но без религии совершенно невозможно установить праздников. Религия же, напротив, конкретно и выражена вся в праздниках: "Веруешь ли в праздники!" - это тожественно с "веруешь ли в церковь!", "веруешь ли в Бога!" Это торжественно и с другим страшным вопросом: "отдыхаешь ли когда-нибудь?"

Когда в это вдумается образованный человек, он почувствует, до чего он несчастен одним своим безверием.

Когда он в это вдумается, он поймет и глубокую истину, не видную только для человека, совершенно отрезанного от народа: что, как бы ни были велики несовершенства и, наконец, пороки наличного духовенства, сколько бы, наконец, не было недостатков и, наконец, злоупотреблений в наличном строе церкви, в ее порядках, учреждениях, законах, - все это совершенно тонет в ее многозначительности; совершенно перестает быть видным, значительным, несносным, если сосредоточиться на том страшно ценном, без чего нельзя обойтись, что она дает и чего ниоткуда еще нельзя достать!

Тогда образованный человек поймет священство церкви, святость церкви. Она свята не по делам духовенства и не по личным его качествам, а совершенно по другому. Духовенство может в данный век не стоять нисколько выше других классов и даже стоять ниже их; быть их темнее, необразованнее, грубее и даже порочнее. Тайна состоит в том, что это нисколько не задевает существа дела и от этого нисколько не меркнет святость самой церкви. "Святость церкви" не зависит от состояния духовенства и совершенно отделена, так сказать автономна, от каких бы то ни было его нравов. Эта "совершенная новость" для образованных классов есть необоримая истина. Неужели математика сколько-нибудь теряет в своей истине, а с истиною - теряет и что-нибудь в своем блеске и величии, если все учителя арифметики в городских училищах пьют? Разве меркнет Шекспир от того, что его играют дурные актеры? Разве скульптура, как вечное искусство, прекращается, если в наличности мы имеем одних ремесленников? Эти популярные примеры лучше всего могут выяснить существо церкви и невозможность для нее пасть, затмиться; могут выяснить независимость высоты церкви от нравов духовенства. Церковь свята не по делам духовенства, а потому, что она избрала такие темы для себя, над которыми никто еще не работает и не может работать и которые священны для человечества. "Почему же не может никто еще работать?" - спросит удивленно читатель. Да так уж от сотворения мира повелось, что именно религия работает над этими темами, в силу чего каждый, кто над этими же темами станет работать, в целях созидания здесь, а не разрушения, - тем самым войдет во двор религии, как бы встанет в храм религии, сделается религиозным и церковным человеком. Напр., кто "вводит еще праздник" - ео ipso [тем самым (лат.)] есть церковный человек. Кто научает или проповедует, как "хорошо проводить праздник", есть тоже церковный человек. Религиозный живописец или композитор церковной музыки - суть церковные люди.

Но, напр., Ренан или Штраус, хотя "работают над теми же темами", - не суть ни церковные, ни религиозные люди, ибо они разрушают. Разрушение здесь может быть исторично, основательно, научно: но только одним оно не может быть - кому бы то ни было нужным. Ну, какой-нибудь ученый доказал, что "такого-то чуда не было, а следовательно, и праздник, в память его существующий, надо закрыть". На деле выходит: "надо праздник закрыть". Но он был "закрыт" до Христа, "закрыт" теперь у дикарей Австралии. К чему же свелась работа Штрауса? Он установил один такой же дикий день, каких существует 360 в Австралии.

Потому всякая разрушительная работа в религии работает на дикое колесо. Она никогда и никому не может быть нужна. Религиозный критик всегда есть дикарь.

А вот что-нибудь создать здесь - есть дело истинной культуры, просвещения своего народа, облегчения своего народа. Потому что свята вся эта область, священна она по темам своим. Она ткет золотое покрывало на историю человечества, без коего человечество было бы безобразно; и ему всему было бы холодно, неуютно, оно бы все изголодалось и щелкало зубами.

Выдумать праздник невозможно; праздник - в существе души. Праздник есть - прежде чем он объявился, утвердился.

Поняв существо праздника как облегчения души, образованный человек уже без труда поймет смысл сегодняшней Св. Пасхи как центрального дня двухнедельной мистерии.

Это - великая мистерия сознания грехов своих, "по-образованному" - слабости своей души, нагара в ней тщеславия, гордости, зависти, злоумышления, грубости, бесчувствия к другому, жадности; сознание не "впустую", не в подушку, легонькое - а с рассказом всех этих "слабостей" другому, естественно, - тому, кто и придумал все это, ввел все это, сознал всего этого необходимость, - т.е. священнику. Священник есть выразитель и представитель церкви, а только церковь придумала и ввела это, утвердила это как народный закон. "Образованные люди" этого не утверждали и не открывали. Естественно, не "им" и каются, а каются - перед священником, в слух его, но - Богу. Так придумано. Такова тема церкви. Никто другой над этим не работал: потому если есть "слабости" у образованного человека, - то и ему не к кому с ними серьезно пойти, как все-таки - к священнику. Но пусть он идет или не идет, а народ ходит. И кроме того, чтобы это было серьезно, он семь недель поста более серьезною жизнью, более сдержанным поведением подготовляется к тому, чтобы "все рассказать", "всю подноготную" в слух живого, смотрящего ему в глаза человека. Очень трудно, если бы по личному недостатку духовенства и неустроенности, неорганизованности всего дела духовенство не свело этого к шаблону, форме и одному равнодушию и косности. Но "духовенство грешно, а церковь свята": самое-то учреждение, самое таинство покаяния остается неизъяснимо велико! Велико исторически, велико психологически!..

И священник словом Христа отпускает вину. Отпускает по точному заповеданию Спасителя - "не нарушив йоты".

Отпускает потому, что за этот твой грех, за слабости всего человечества Христос пострадал и умер!

И воскрес - чтобы победить этот грех, изгладить слабости.

* * *

Сто миллионов православных, вся страна облекается в белую одежду... И к Светлой заутрене все пришли с такой душой, как бы ни у кого не было грехов!!!

Кто это сделал? утвердил? научил?

Церковь.

А вы говорите, что духовенство "попивает". Но как ученых, съехавшихся со всего мира на конгресс, столица "угощает" обедом, раутом: то, приближая к этому в целях объяснения, позволительно сказать, что народ за одно благодеяние этого облегченного дня, перед идеей которого что же значат все идеи математики или механики, мог бы "своему милому духовенству" устроить такой пир, поднести ему такого вечного вина, которое упоило бы его, упоило и насытило до пресыщения. Эти сравнения понятны, и понятна их основательность. Но поистине если слабо, то и невзыскательно духовенство. В Светлую заутреню оно, говоря:

- Христос воскресе!

ждет только, чтобы народ сказал ему умиленно, радостно, весело:

- Воистину воскресе!

Хорошо это. Хорошо в народе, в религии, в церкви. Ах, как бы плакало все образованное общество о себе, если бы знало, чего оно недополучило и недополучает! Если бы оно хоть глазком заглянуло, как сегодня весело у всех на душе, кто хорошо подготовился в пост, хорошо поговел и вот сегодня "разгавливается". И если бы оно еще знало, а если знает, то вдумалось, что как будто для него, для русского неверующего человека, сказаны дивные слова Иоанном Златоустом, столь дивные, что на всем Востоке они 1300 лет повторяются в каждую заутреню и обедню Светлого Воскресения:

- Придите все сюда в этот День! Придите без смущения, - придите поздно! Придите в десятый час, придите в одиннадцатый час! Придите последними, придите, когда все кончилось, - нет разделения ни с кем, и вы будете у нас как пришедшие в первый час, как самые ранние!

По объединяющему смыслу, по морю любви в этом слове оно одно до того универсально, оно до того исторично-созидательно, что перед одним этим звуком, неумолчно год из года повторяемым, все "социальные реформы" просто солома и палки, полиция и принуждение, мундир и бессилие и прямо ничто.

Вот религия!

И вот почему церковь - свята.

Перекрестимся, православный народ. Больше всего перекрестимся за то, что у нас есть церковь, что мы - религиозны. И красное яичко у каждого за пазухой, и колокола звонят. И все - слава Богу. А главное и во-первых, что - Христос воскрес!

Христос воскресе, добрый читатель! Христос воскресе, вся Русь!

1911.
Свеча

ОСВЯЩАЮТСЯ ВАЙИ СИИ...


Неделя ваий посвящена воспоминанию торжественного Входа Господня во Иерусалим, куда Он шел для страданий и Крестной смерти. Это событие описано всеми евангелистами: Мф. 21, 1-11; Мк. 11, 1-11; Лк. 19, 29-44; Ин. 12, 12-19. Этот праздник называется Неделей ваий (ветвей), Неделей цветоносной, а в просторечии у русских также Вербным воскресеньем от обычая освящать в этот день пальмовые ветви, заменяемые у нас вербами.
Начало праздника восходит к глубокой древности. Первое указание на праздник – в III веке принадлежит святому Мефодию, епископу Патарскому (+312), оставившему поучение на этот день. В IV веке праздник, как свидетельствует святой Епифаний Кипрский, совершался весьма торжественно. Многие из святых отцов IV в. оставили свои поучения на этот праздник. В VII – IX вв. святые Андрей Критский, Косма Маиумский, Иоанн Дамаскин, Феодор и Иосиф Студиты, а также император византийский Лев Философ, Феофан и Никифор Ксанфопул прославили праздник песнопениями, которые и ныне поет Православная Церковь.
Праздник Входа Господня в Иерусалим принадлежит к двунадесятым праздникам, но не имеет ни предпразднства ни попразднства, так как окружен днями поста Четыредесятницы и Страстной седмицы. Однако, хотя он и не имеет дней предпразднства, подобно другим двунадесятым праздникам, богослужение всей предыдущей седмицы, начиная с понедельника, во многих стихирах и тропарях посвящено событию входа Господа в Иерусалим.
«Вербное Воскресенье» – так обычно называют в народе праздник Входа Господня в Иерусалим. Православные христиане спешат в церковь с пучками пушистых верб. Нас охватывает радостное предчувствие: через неделю – Пасха! Но при чем здесь вербы, о которых ничего не знали евангельские герои? Каков вообще исторический смысл праздника?
Обратимся к евангельской истории:
Ранняя весна 30 г. н. э. В Иерусалим уже прибыл военный губернатор (прокуратор, точнее – префект) Иудеи Понтий Пилат, чтобы наблюдать за мятежными подданными. Скоро еврейская Пасха, и за шесть дней до нее Христос направляется к городским воротам, словно желая воссесть на принадлежащий Ему царский престол, впервые позволяя называть себя Царем. Это – последняя попытка обратить людей от политических заблуждений, указав истинный характер своего Царства «не от мира сего». Поэтому под Иисусом не боевой конь, но кроткий осел, символизирующий мир. А люди размахивают пальмовыми ветвями и кричат осанна! («спасай нас!»). Они ждут, что Он явит божественную силу, ненавистные римские оккупанты будут уничтожены – и придет вечное Мессианское Царство. Но Христос не будет истреблять римские легионы и изменять политическое устройство мира. Это бессмысленно, если нет обновления нравственного. Подобные попытки оборачиваются еще большей бедой.Подражая современникам Христа, мы тоже встречаем Его с зелеными ветвями в руках. Христиане Востока – с ветвями финиковых пальм, лавра, цветами. У жителей Севера они поневоле заменяются вербами – первыми зеленеющими деревьями. Они освящаются в канун праздника, на Всенощном бдении, после чтения Евангелия. В народе получили распространение различные «вербные» обычаи и обряды: хранить освященную в церкви вербу в течение года, украшать ей домашние иконы и ставить на подоконники, приносить на могилы родственников, окроплять вербной кистью, смоченной в святой воде, домашний скот, есть вербную кашу, сваренную с едва распустившимися почками ивы и ее сережками.
«И тех же верб сквозные прутья,
И тех же белых почек вздутья
И на окне, и на распутье,
На улице и в мастерской...»
(Б. Пастернак).
( http://azbyka.ru/days/prazdnik-vhod-gospoden-v-ierusalim
Освящение верб совершается на праздничном Всенощном бдении. После чтения Евангелия священники совершают каждение верб, читают молитву и окропляют ветви святой водой. Обычно окропление повторяется в сам день праздника, после литургии. При освящении верб читается молитва: «Освящаются вербы сии, Благодатию Всесвятаго Духа и окроплением воды сия священныя, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь!»
Наш фотоальбом
ОСВЯЩАЮТСЯ ВАЙИ СИЯ... https://www.facebook.com/media/set/?set=a.443648009111882.1073742213.100004000613160&type=1&l=c40bc29ee3
Свеча

К.ПОБЕДОНОСЦЕВ. ВЕРБНАЯ СУББОТА


К.ПОБЕДОНОСЦЕВ.
ВЕРБНАЯ СУББОТА
11 АПРЕЛЯ 1864
Праздник на улице - зашевелилась толпа, и повсюду, куда ни пойдешь, встречаются сияющие лица, точно у всех тяжесть будничная спала с души, точно всем вольнее стало дышать в Божьем мире, точно всем захотелось открытым взглядом окинуть мир и встретить взгляд другого человека; развязалась речь и мягче стало выражение лиц, и как будто, говоря с ближним дружно и весело, "от избытка сердца уста глаголют". Дети идут с гулянья с вербами и с игрушками, и позади, взрослые, провожая детей, будто и сами по-детски радуются. У старого не сходит с лица улыбка, и эта молодежь, что каждое утро и вечер радуется жизни, сегодня как будто особенно веселится и радуется.
Строгий моралист, суровый проповедник, готов при виде кочующей толпы спрашивать: кто из числа многих хранит в себе священную память праздника и привык святить жизнью и делом день Господень? Напрасный вопрос, ибо перед ним все мы безответны. Но сегодня церковь не спрашивает ответа. Сегодня - в праздник Свой - Бог затворил черную бездну, куда страшно заглянуть грешному человеку, и положил на верху ее печать Своей благодати.
Радуются дети. Пусть вспомнит, кто был ребенком, знал ли он, чему радовался. Но эта радость легла у взрослого в душе основанием всякой земной радости: она - первое звено всех праздников его жизни. В детской душе праздничная радость полагает зерно благодати, и "спит человек и встает ночью и днем; а как семя прозябает и вырастает, не знает сам". В детской душе воспоминание праздничной радости оставляет лучезарный свет, который сам неведомо отсвечивает далеко из здешней жизни и в будущую, то застесняется и тускнеет, то, поднявшись из неведомой глубины душевной, вдруг осияет всего человека и не различишь, какие лучи принесло прошедшее и какие грядущее послало им навстречу, ибо в душе человеческой тайна Божия совершается. И так иногда, после многих лет сна душевного, забвения, неведения и страсти вдруг поднимается в усталой душе потухшая заря детского праздника и озарит ее, сгонит тени, разобьет крепкие узлы сомнения и поставит человека перед Богом в новом чувстве праздничного веселения.
Иной простой человек не устоял до конца в праздничной одежде и смешал праздник с грязью житейской нужды, с грязью грубого веселья и грубой привычки... Но как знать, какую долю праздничной радости дал ему Бог, когда с восходом солнца осиял его праздничным светом; как знать, может быть, доля его была богаче нашей, и глубже, чем нам, чувство легло ему в душу, и раньше, чем нам, отразится ему в часы горя и тьмы душевной. Всем нам праздник отворяет двери храма, и во храме светит "тихий свет святые славы Отца Небесного", - одному меньше, другому пространнее, одному отразится на пороге, другого осияет внутри храма. Пройдет пора, затворятся двери, но остается в душе сладость блаженного созерцания. И мы стоим перед дверьми, и стучим, и зовем грешной душой: отвори, Господи! Что, если этой простой душе, без зову и без усилия, отворились настежь двери и явилась слава Господня, и, показав ей свет Свой, Господь отпустил ее с миром?
Гуляют беспечные и гордые юноши, и, точно не чувствуя праздника, проходят мимо святыни с легкомысленной улыбкой... Но что же призвало их сюда, в праздничную толпу; что же заставляет и их бодрее и веселее вчерашнего смотреть на мир Божий; что же, как не праздничное народное чувство, которое, им самим неведомое, ими самими, может быть, отрицаемое, бессознательно таится в глубине души и поднимает в ней неслышной силой ключи жизни? И на них лежит печать дара Божия: пускай еще не признан и не тронут этот дар, но и им он дан не напрасно; и в них под печатью лежит зерно истины и благодатного ведения. Когда оно воспрянет - как знать? Про то ведает Бог, источивший воду из камня, из сухого дерева возрастивший зеленую ветвь. И у них в душе хранится память детства, но ключи их не на веки запечатаны. Нам сегодня радость "общего воскресения", и верба наша гласит нам весть о вечной жизни и о победе над смертью. Пусть несут свою вербу и они вслед за народом, пусть не знают сами, чем вместе с народом радуются: настанет и для них время. Господь пришел "взыскати и спасти погибшия!"
Станем радоваться не смущаясь, что всякий радуется по-своему. Праздник Господень осветил Вселенную и на всех без разбора светит. В сей день, его же всем людям сотворил Господь, возрадуемся и возвеселимся со всеми людьми Его!
Свеча

СОСТАВИМ ПРАЗДНИК!


Бог Господь и явися нам,
Составите праздник и веселящиеся,
Приидите возвеличим Христа
С вайями и ветвьми,
Песньми зовуще:
Благословен грядый
Во имя Господа,
Спаса нашего!
(ирмос 9-й песни канона)

Наш фотоальбом СОСТАВИМ ПРАЗДНИК!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.640781569398524.1073742412.100004000613160&type=1&l=d66856c531