Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Свеча

МЫ ВСЕГДА ВМЕСТЕ!

Это мы!

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Мы - празднолюбцы! Мы так и назвали свой ЖЖ:СОТВОРИМ ПРАЗДНИК!
Мы - это Ольга и Владимир Зангировы.


  • Здесь с Вами мы вместе!Мы желаем делиться с Вами радостью жизни с Богом и в Боге!

  • Наши Ангельские дни:11/24 июля Святой равноапостольной княгини Ольги и 15/28 июля Святого равноапостольного князя Владимира.

  • Не считаем возможным самим искать друзей через социальные сети - их дает Господь!

  • “О сем разумеют вси,яко мои ученицы есте,аще любовь имате между собою.”

Мы сами себя фотографируем день за днем,год за годом! Мы представляем Вам видео-и фоторепортажи о наших семейных православных традициях!Если Вас не затруднит пройтись по нашим  ссылкам,то Вы получите прямой доступ к нашим страницам в других социальных сетях.

- Дорогие друзья! Просим Ваших Святых молитв!
Мы делимся с Вами радостью о Господе! И радость наша не отымется от нас вовеки!
Свеча

ЕГОРЬЕВ ДЕНЬ НА СВЯТОЙ РУСИ!



В Егорьев день впервые по весне на Руси скотинку на пастбище выводили!

Дай вам Бог,
Надели, Христос,
Двести коров,
Полтораста быков,
Семьдесят телушек,
Лысеньких,
Криволысеньких!
Они в поле-то идут
Всё помыкивают,
Они из поля идут —
Всё поигрывают.


Как у Ивана Шмелева: Под Егорьев День к нам во двор зашел парень, в лаптях, в белой вышитой рубахе, в синих портах, в кафтане внакидку и в поярковой шляпе с петушьим перышком. Оказалось, — пастухов работник, что против нас, только что из деревни, какой-то «зубцовский», дальний, откуда приходят пастухи. Пришел от хозяина сказать, — завтра, мол, коров погонят, пустите ли коровку в стадо. Марьюшка дала ему пару яиц, а назавтра пообещала молочной яишницей накормить, только за коровкой бы приглядел. Повела
показать корову. Чего-то пошепталась, а потом, я видел, как она понесла корове какое-то печенье. Спрашиваю, чего это ей дает, а она чего-то затаилась, секрет у ней. После Горкин мне рассказал, что она коровке «креста» давала, в благословение, в Крещенье еще спекла, — печеного «креста», — так уж от старины ведется, чтобы с телком была.
Накануне Егорьева Дня Горкин наказывал мне не проспать, как на травку коров погонят, — «покажет себя пастух наш». Как покажет? А вот, говорит, узнаешь. Да чего узнаю? Так и не сказал.
И вот, в самый Егорьев День, на зорьке, еще до солнышка, впервые в своей жизни, радостно я услышал, как хорошо заиграл рожок. Это пастух, который живет напротив, — не деревенский простой пастух, а городской, богатый, собственный дом какой, — вышел на мостовую пеперед домом и заиграл. У него четверо пастухов-подручных, они и коров гоняют, а он только играет для почину, в Егорьев День. И все по улице выходят смотреть-послушать, как старик хорошо играет. В это утро играл он «в последний раз», — сам так и объявил. Это уж после он объявил, как поиграл. Спрашивали его, почему так — впоследок. «Да так… — говорит, — будя, наигрался…» Невесело так сказал. Сказал уж после, как случилась история…
И все хвалили старого пастуха, так все и говорили: «вот какой приверженный человек… любит свое дело, хоть и богат стал, и гордый… а делу уступает». Тогда я всего не понял.
В то памятное утро смотрел и я в открытое окно залы, прямо с теплой постели, в одеяльце, подрагивая от холодка зари.
Улица была залита розоватым светом встававшего за домами солнца, поблескивали верхние окошки. Вот, отворились дикие ворота Пастухова двора, и старый, седой пастух-хозяин, в новой синей поддевке, в помазанных дегтем сапогах и в высокой шляпе, похожей на цилиндр, что надевают щеголи-шафера на свадьбах, вышел на середину еще пустынной улицы, поставил у ног на камушки свою шляпу, покрестился на небо за нашим домом, приложил обеими руками длинный рожок к губам, надул толстые розовые щеки, — и я вздрогнул от первых звуков: рожок заиграл так громко, что даже в ушах задребезжало. Но это было только сначала так. А потом заиграл тоньше, разливался и замирал. Потом стал забирать все выше, жальчей, жальчей… — и вдруг заиграл веселое… и мне стало раздольно-весело, даже и холодка не слышал. Замычали вдали коровы, стали подбираться помаленьку. А пастух все стоял-играл. Он играл в небо за вашим домом, словно забыв про все, что было вокруг него. Когда обрывалась песня, и пастух переводил дыханье, слышались голоса на улице:
— Вот это ма-стер!.. вот доказал-то себя Пахомыч!.. ма-стер… И откуда в нем духу столько!..
Мне казалось, что пастух тоже это слышит и понимает, как его слушают, и это ему приятно. Вот тут-то и случилась история.
С Пастухова двора вышел вчерашний парень, который заходил к нам, в шляпе с петушьим перышком, остановился за стариком и слушал. Я на него залюбовался. Красив был старый пастух, высокий, статный. А этот был повыше, стройный и молодой, и было в нем что-то смелое, и будто он слушает старика прищурясь, — что-то усмешливое-лихое. Так по его лицу казалось. Когда кончил играть старик, молодец поднял ему шляпу.
— А теперь, хозяин, дай поиграю я… — сказал он, неторопливо вытаскивая из пазухи небольшой рожок, — послушают твои коровки, поприучаются.
— Ну, поиграй, Ваня… — сказал старик, — послушаю твоей песни.
Проходили коровы, все гуще, гуще. Старый пастух помахал подручным, чтобы занимались своим делом, а парень подумал что-то над своей дудочкой, тряхнул головой — и начал…
Рожок его был негромкий, мягкий. Играл он жалобно, разливное, — не старикову, другую песню, такую жалостную, что щемило сердце. Приятно, сладостно было слушать, — так бы вот и слушал. А когда доиграл рожок, доплакался до того, что дальше плакаться сил не стало, — вдруг перешел на такую лихую плясовую, пошел так дробить и перебирать, ерзать и перехватывать, что и сам певун в лапотках заплясал, и старик заиграл плечами, и Гришка, стоявший на мостовой с метелкой, пустился выделывать ногами. И пошла плясать улица и ухать, пошло такое… — этого и сказать нельзя. Смотревшая из окошка Маша свалила на улицу горшок с геранью, так ее раззадорило, — все смеялись. А певун выплясывал лихо в лапотках, под дудку, а упала с его плеча сермяга. Тут и произошла история…
Старый пастух хлопнул по спине парня и крикнул на всем народе:
— И откуда у тебя, подлеца, такая душа-сила! Шабаш, больше играть не буду, играй один!
И разбил свой рожок об мостовую.
Так это всем понравилось!.. Старик Ратников расцеловал и парня, и старика, и пошли все гурьбой в Митриев трактир — угощать певуна водочкой и чайком.
Долго потом об этом говорили. Рассказывали, что разные господа приезжали в наше Замоскворечье на своих лошадях, в колясках даже, — послушать, как играет чудесный «зубцовец» на свирели.
После Горкин мне пересказывал песенку, какую играл старый пастух, и я запомнил ту песенку. Это веселая песенка, ее и певун играл, бойчей только. Вот она:
…Пастух выйдет на лужок.
Заиграет во рожок.
Хорошо пастух играет —
Выговаривает:
Выгоняйте вы скотинку
На зелену луговинку!
Гонят девки, гонят бабы,
Гонят малые ребята,
Гонят стары старики,
Мироеды-мужики
Гонят старые старушки,
Мироедовы женушки,
Гонит Филя, гонит Пим,
Гонит дяденька Яфим,
Гонит бабка, гонит дед,
А у них и кошки нет,
Ни копыта, ни рога,
На двоих одна нога!..
Ну, все-то, все-то гонят… — я Марьюшка наша проводила со двора свяченой вербой нашу красавицу. И Ратниковы погнали, и Лощенов, и от рынка бредут коровы, и с Житной, и от Крымка, и от Серпуховки, и с Якиманки, — со всей замоскворецкой округи нашей. Так от стартины еще повелось, когда была совсем деревенская Москва. И тогда был Егорьев День, и теперь еще… — будет в до кончины века.



Наш фотоальбом ЕГОРЬЕВ ДЕНЬ НА СВЯТОЙ РУСИ!

https://www.facebook.com/media/set/?set=oa.1597775763709304&type=3
Свеча

ЕГОРИЙ ВЕШНИЙ


Егорий-вешний
«На Руси - два Егорья», - говорит народ: «один холодный, другой - голодный!» Егорий (Юрий) - то же, что и Георгий. Св. великомученик Георгий Победоносец - родом из Каппадокии, происходил из знатного рода и был военачальником. Диоклетианово гонение на последователей Христа заставило его презреть все преимущества своего высокого положения и заявить себя христианином. Мученическая кончина св. Георгия последовала в Никомидии в 303-м году (он был обезглавлен после 8-дневных истязаний).
На Руси этот святой пользуется великим почитанием. С первых времен христианства имя его повторялось в великокняжеской семье, воздвигались храмы в честь Св. Георгия, нарекались его именем города и монастыри. С ярославовых времен встречается на Русских печатях и монетах изображение его, впоследствии вошедшее в состав русского государственного герба. Св. Георгий - покровитель русского воинства. Георгиевский крест, жалуемый за выдающуюся храбрость, считается самым почетным военным знаком отличия.
Память этого во всем славянском мире усердно чтимого угодника Божия (Победоносца), празднуется Православной Церковью дважды в году: весною, 23 апреля, и зимою, 26-го ноября. О зимнем Егорье-Юрии («холодном») и о наиболее замечательных из связанных с ним сказаний, поверий и обычаев говорится ниже, в особом очерке. «Голодный» же Егорий ведет в народную Русь свой, к нему одному приуроченный сказ, богатый красным словом, изукрашенный веками хождения от села к селу, веками преемственной передачи из уст в уста.
Для русской - любовно относящейся к стародавним обычаям - деревни свят-Егорьев день заменяет занесенное к нам из-за чужеземного рубежа первомайское празднование встречи весны-красавицы. «Пришел Егорий - и весне не уйти!», «Юрий на порог - весну приволок!», «Не бывать весне на Святой Руси без Егорья!», «Чего-чего боится зима, а теплого Егорья - больше всего!», «Апрель - пролетний месяц - Егорьем красен!» - можно услышать во многих уголках светлорусского простора. Говорит таковы слова пахарь-хлебороб, а сам - на крылатую молвь дедов-прадедов памятливый - приговаривает: «Егорий-вешний и касатку не обманет!» (на 23-е апреля, по примете; из года в год падает начало прилета касаток-ласточек), «Егорий Храбрый - зиме ворог лютый!», «Заегорит (перейдет за день св. Георгия Победоносца) весна, так и зябкий мужик - шубу с плеч долой!», «Не верила бабка весне, а пришел батюшка Егорий, -и ее, старую, в пот бросило!», «Алексей-человек божий - с гор воду сгонит (17-е марта пройдет), Федул (5-е апреля) тепла надует, Василий Парейский (2-е апреля) землю запарит, святой Пуд (15-е апреля) вынет пчелу из-под спуда, а мужик - все весне не верит, - пускай, говорит, земля преет, а я погожу полушубок снимать: придет Егорий - сам, батюшка, с плеч сымет!» и т.д.
Вот и выходит долгожданный-желанный гость народа-пахаря на торную путь-дорожку народного житья-бытья; встречает его, свет-Егорья Храброго, победителя зимы и всякой силы темной, русский мужик-простота, бьет челом ему, приветствует его своими присловьями живучими, а сам - себе на уме, знай приглядывайся ко всему, что вокруг да около него творится. Придет Егорьев день - сам стародавние приметы придерживающемуся их честному люду напомнит. А немало этих примет дошло до наших дней из далекой дали родной старины , убереглось от забвения в сердце народном, а частью - и подслушано-записано пытливыми кладоискателями живого слова. Недаром слово крылатое молвится: «У старой бабки - на все свои догадки: смотрит-примечает - ничего не прогадает; примет немного, а хоть отбавляй - так на возу не увезешь!»
Если выдастся двадцать третий день апреля-пролетнего теплый да ясный - быть, по стародавней примете, девятому дню май-месяца с зеленой понизью: «Егорий с теплом - Никола с кормом!» - говорит приметливая мудрость народная, пережившая десятки кормившихся от щедрот Матери-Сырой-Земли поколений. «Егорий с водой (с росой), Никола с травой!» - прибавляет она к этому, продолжая: «Егорий с летом - Никола с кормом!», «Егорий с ношей (с кузовом), Никола с возом!», «Егорий-вешний везет корму в тороках, а Никола -возом!», «На Юрья роса - не надо коням овса!»
Сельскохозяйственный опыт, не гнушающийся простонародными приметами, советует с весеннего Егорьева-Юрьева дня «запасать» (выгонять на пастьбу) коров, оставляя коней ждать этого привольного корма до Николы. Но у суеверных людей, более чутко прислушивающихся к голосам седой старины, и этот день, заставляющий мужика сбросить с плеч полушубок, отмечен наособицу в конском обиходе: на него примешивают в корм лошадям кусочки крестов из ржаного теста, испеченных на четвертой -Крестопоклонной, Средо-крестной - неделе Великого Поста. Это должно, по их словам, охранять коня-пахаря от голодного хищника-волка на весеннем подножном корму.
Св. Георгий, воспринявший на себя,, по воле суеверного воображения, некоторые черты Перуна-громовника, является в народе хоробрым богатырем, побеждающим чудовищ-драконов, залегающих дороги проезжие, освобождающим от стада змеиного (по иным разносказам - звериного) нивы-поля деревенские. Он же, Победоносец, по народным сказаниям, искореняет на белом свете басурманское нечестие, утверждает-насаждает на Святой Руси веру православную, совершая при этом немало чудесных, непосильным и самым могучим богатырям, подвигов. Но, обок с подобными сказаниями, ходит среди простодушных потомков богатыря-пахаря, Микулы-свет-Селяни-новича, и многое-множество других, сказавшихся-сложившихся в их нехитром быту, отовсюду окруженном неумирающей жизнью природы. И эти сказанья-поверья еще более живучи, еще более близки стихийному сердцу народному. В них представляется Егорий уже не храбрым витязем, а добрым-заботливым хозяином полей и лугов. Он - починающий весну покровитель мужика-хлебороба - «отмыкает землю», «выпускает на белый свет росу», «выгоняет из-под спуда земного траву зеленую», «дает силу-мочь всходам». В одном белорусском сказе-причете так и говорится об этом: «Святый Юрья, божий пасол, до Бога пашов, а узяв ключи золотые, атамкнув землю сырусенькую, пусьцив росу цяплюсеньскую на Белую Русь и на увесь свет»... В другом, записанном во втором томе афанасьевских «Поэтических воззрений славян на природу», эти чудодейные золотые ключи считаются как бы собственностью самого Юрия-Егорья, у которого песня просит их для апостола Петра, исполняющего в этом случае заветные обязанности покровителя полей-лугов:
«А, Юрью, мой Юрью!
Подай Петру ключи
Землю одомкнуци,
Траву выпусцици,
Статок (скотину) накоромици!»
Это сказанье-поверье привилось к жизни всех народов, в жилах которых течет кровь, родственная народной Руси. Так, например, сербы - с чехами заодно - передают св. Юрию в полное распоряжение и травы, и цветы, и злаки земные; у болгар обходит он дозором полевые межи, осматривая нивы, доглядывая: «Святий Юрий по полю ходит, хлиб-жито родит»... и т.д.

«Запасает» народ коров да овец с Егорья-вешнего, выгоняют пастухи наголодавшуюся за зиму-зимскую животину крестьянскую на зеленеющие свежей травкою привольные луга; но все это делается не спроста, а с оглядкою. Старые люди строго-настрого наказывают детям-внучатам блюсти поддерживающие уклад крестьянской жизни, сжившиеся с ней, вековечные обычаи. Выгонять скот на первую пасьбу - «на Юрьеву росу» - советуют они не иначе, как освященной вербою, хранящеюся в коровнике с Вербного Воскресения. «Егорий ты наш Храбрый», - выкликают при этом старухи-большухи, - «ты спаси («паси» - по иному разносказу) нашу скотинку, в поле и за полем, в лесу и за лесом, от волка хищного, от медведя лютого, от зверя лукавого!» Выгон происходит непременно на утренней алой зорьке, раным-ранехонько, когда еще дымятся луга белодымной росою. Последняя, по уверению знающих людей, дает коровам богатый удой и делает их на диво тучными-здоровыми. Это живучее поверье является запоздалым пережитком седой языческой старины, когда народное суеверие видело над собою оплодотворителя земли - громовержца Перуна, выгонявшего стада дожденосных коров (тучи) на небесные луга. Роса представлялась суеверному воображению русского-язычника пролитым за ночь на землю молоком этих коров; потому-то ей и приписываются теперь столь чудесные свойства. В некоторых уголках славянского мира (на онемеченном севере) до сих пор в обычай привязывать к хвосту первой в стаде коровы зеленую ветку: сметая с травы ночную росу, она как бы обеспечивает изобильный удой всем другим идущим вслед за нею коровам. Благочестивые люди советуют окроплять впервые выгоняемое на весеннюю пастьбу стадо святой водою. В некоторых местностях на выгоне, за околицею, служатся в этот вешний день молебны о благополучном для скота пастбище «с Юрья - до Васильева дня». По народному крылатому слову: «Юрий да Влас - всему серому мужицкому богачеству глаз!»

Старинный обычай, до сих пор памятуемый во многих южнорусских местах, заставляет сельчан окачивать водою пастуха перед первым его выходом на весеннее Юрьево пастбище. Выгонит пастух с подпасками стадо, а там - на первом привале - готово для них угощение, снаряженное вскладчину «всем миром». Несут туда бабы-девки «мирскую яичницу», не забывают они и о чем-нибудь хмельном - промочить горло на вольном воздухе. Пьют, едят пастухи, а сами хлебосольный мир похваливают да святого Юрия-Егорья заклинают: чтобы оберегал он, Храбрый, новое пастбище от всякого лиха, а животину крестьянскую от лютой «помахи» (мора), ото всякой напасти нечаянной. А напастей немало может, в недобрый час, обрушиться на стадо. Зверье хищное, - от того хоть дубьем, либо ружьем обережешь скотинушку. Да и то сказать - не ото всякого зверя и ружье спасет: «У волка в зубах - что Егорий дал!» - говорит народное слово. Уж если что обрек он, свет-Юрий, на съедение зверю, - не уберечь того ничем. Но есть на свете и другое лихо. Сказывают знающие всю подноготную люди, что в ночь с Лукова (22-го апреля) на Егорьев день, выходят на луга ведьмы, устилают они, проклятущие, траву белой-тонкой холстиною; как намокнут холсты, напитаются, белые, росою так и сделаются они пагубными для коров: заберется ведьма в коровник да накроет таким холстом скотинку-животинку - тут к ней всякая злая болесть и привяжется-прилипнет. Да и не одни пастухи, а и бабы-хозяйки отчитывают от «ведьмина призора» своих коров. И во всех этих отчитываниях слышится имя все того же св. Юрия-Егорья, победителя темной силы пододонной. На литовской стороне ходит в народе старое поверье о том, что ведьмы любят «выдаивать» коров и ухищряются для этого на все свои семьдесят семь лукавых уверток. В канун Егорья-вешнего бродят ведьмы по крестьянским дворам, отворяют ворота, срезывают с них стружки и варят их в подойниках. Это, по суеверному представлению деревни, отнимает у сельских коров молоко. От такого ухищрения нечистой силы только и можно оберечь свой двор тем, что с молитвою ко святому победителю темной силы осмотреть в канун Юрьева дня ворота и, - если что окажется неладное, - замазать оставленные ведьмами нарезки набранною у воротной притолоки грязью. Замечательно, что подобные поверья о ведьмах распространены не только в славянских землях, но и по всей соседней с ними неметчине. Богобоязненные старики советуют оберегать молитвой да наговором от ведьм на Егория-вешнего не только луга, дворы, но и речки с колодцами, - чтобы они не могли напустить своего злого лиха на скотский водопой.

Бережет святой Егорий крестьянскую животину ото всякого злого лиха; потому-то и слывет он за набольшего надо всеми пастухами на неоглядной Руси. «Хоть все глаза прогляди, а без Егорья не усмотришь за стадом!» - гласит пастушье присловье. И крепка верою в защиту Победоносца посельщина-деревенщина, выгоняющая свои стада на весеннюю пастьбу. Что высокою стеной глинобитною -огораживается она ото всякой беды-напасти подсказанными седой стариною заговорами да заклинаниями, обращенными к нему. «Поклонишься святому Юрию, он ото всего обережет животину!» - говорит сельский люд и прибегает к этому приводящему весну на светло-русский простор угоднику Божию и за тем, чтобы стаду впрок корма шли подножные, и за тем, чтобы паслось оно, рогатое, подобру-поздорову, чтобы не разбегалось во все стороны, чтобы не делало потрав на чужих полях. Многое-множество заговоров, обращенных к Юрью-Егорью, ходит до наших дней в народе. «Встретил наш скот - милой живот - святой великомученик Егорий на белом коне; в рученьках у него, Егорья-света, щит огненный. Бьет он - побивает всех колдунов и колдуниц, воров и вориц, волков и волчиц!» - причитают придерживающиеся стародавней мудрости приметливые домохозяева, встречая возвращающиеся с первой весенней пастьбы стада.
Егорий-Юрий, однако, слывет в народной Руси не только покровителем стад, но и хозяином волков и других хищных зверей. По преданию, он перед своим вешним днем садится на белого добра-коня и объезжает все леса, собираючи отовсюду зверье дикое да отдавая ему свои хозяйские наказы нерушимые. Каждому зверю идет от него свой приказ - наособицу: чем зубастому кормиться, где промышлять добычу. «Обреченная скотинка - не животинка!» - говорит по этому случаю сельский люд, говорит-приговаривает: «Ловит волк свою роковую овечку!», «Без Юрьева наказу и серый (волк) сыт не будет!», «На что волк сер, а и тот по закону живет: что Егорий скажет, на том все и порешится!», «Святой Егорий держит волка впроголодь, а то бы - хоть и скота не води!» В среднем Поволжье, по захолустным деревням, еще недавно было в обычае - перед выгоном стада на первое пастбище выходить вечером в луга и выкликать: «Волк, волк, скажи, какую животинку облюбуешь, на какую от Егорья наказ тебе вышел?» После этого выкликавшие, преимущественно - старейшие в семье, шли домой, в темноте заходили в овчарню и схватывали первую попавшуюся под руки овцу. Она обрекалась на жертву зверю; ее резали, отрубленную голову и ноги бросали в поле, а остальное мясо жарили-варили для самих себя и для угощенья пастухов.
О св. Егорий, как волчьем хозяине, ходит по народной Руси немало разнообразных сказов-преданий. В одном, наиболее любопытном из них, ведется речь о том, как шел через лес некий, не почитавший Бога и угодников Божиих, злой пастух; шел он к роднику -напиться водицы. Идет пастух и видит: стоит старый коренастый да ветвистый дуб, а вся понизь вокруг него прибита к земле, вся утолочена. «Дай-ка», - говорит пастух, - «дай-ка посмотрю, что тут делается!» Влез пастух на дуб, видит - едет на белом коне своем святой Егорий, а вслед за ним целая стая волков бежит. Ни жив, ни мертв сидит пастух на дубу, шелохнуть веточку боится. А Егорий подъехал к утолоченному месту, остановился под дубом и начал отдавать свои наказы волкам: рассылает их, серых, во все стороны света белого, говорит - кому чем питаться весной красною, знойным летечком, вплоть до ненастной осени. Шло время, всех волков разослал, всех наделил краюшками хлеба заботливый волчий хозяин; вдруг (видит пастух) тащится из лесной заросли старый-престарый хромой волк.
«А мне-то что ж?» - спрашивает волк. - «А тебе, - говорит св. Егорий, - вон на дубу сидит!» Сказал и уехал на своем коне. А волк сел под дубом, - сидит, а сам кверху - на пастуха - смотрит да зубами щелкает. Сидит волк день, сидит серый другой день, - все ждет, что слезет пастух, - ждет-подождет, а тот не слезает, не хочет волку в зубы попасть. Пустился на хитрость серый: взял - схоронился в кусты. Посидел-посидел пастух на дубу, пронял беднягу голод; огляделся он по сторонам - нигде не видать волка: слез и - бежать со всех ног. А волк - тут как тут: выскочил из своей засады, кинулся на пастуха, тому на этом месте и смерть пришла...
Малорусский сказ как бы дополняет это сказание. Жили-были двое братьев на белом Божьем свете, - ведется повесть, - жили-были: один богатый, другой - голь-нищета, бедный. Однажды «злиз бидный брат на дуба ночуваты, колы так о пивночи бачыть: якыйсь чоловик гоныть сылу звиря, а позаду другый чоловик ииде на вози. То булы лисун (леший) и св. Юрий. От прыгнав лисун звиря, да як раз - пид того дуба, де сидив чоловик; а св. Юрий почав раздиляты окрайцы хлиба, що булы на вози». Роздал-разделил св. Егорий привезенный хлеб своему волчьему стаду, смотрит. - одна краюшка осталась лишняя. Отдал ее угодник Божий бедняку, отдав - говорит: «Се тоби Господь дав счастя! З' цего окрайчика ты вже певне, що разживешься!» Прошло много ли, мало ли времени, - исполнились слова святого Юрия, разжился бедняк: «окрайця того никак не можно зъисты; що ни поидять, а назавтра вин и стане таким, як був: усе приростае!»... Видит это богатый брат - видит, и взяла его зависть лютая. «Дай, - думает, - и я все это сделаю!»... Пошел он к тому дубу, влез на верхушку зеленую. И снова пошло все - как по-писаному: опять начал оделять св. Юрий краюшками хлеба свое волчье стадо. Да только конец не на ту стать вышел: не хватило у волчьего хозяина одному волку краюшки, и дал наказ угодник Божий - съесть богача завидущего вместо краюшки... Зависть лютая и здесь, как в первом приведенном сказании, была наказана, и голодный волк нашел свою волчью сыть.
Пахарь-народ, поручая заботам св. Георгия Победоносца свои стада, обращается к его крепкому заступничеству - и приступая к весенним земледельческим работам. С Егорья-вешнего запахивает и ленивая соха. Так и слывет, например, в нижегородской округе двадцать третий день апреля - пролетнего месяца - за «Егорья-лениву-соху». По всей народной Руси служатся-поются в Егорьев день молебны на пашнях, а где и не служатся - так возносится к небу простодушная молитва посельщины-деревенщины, молитва о святом заступничестве Егорья-Юрия. «Он начинает работу, к его (зимнему) дню работа у мужика и приканчивается».
В Тульской губернии еще совсем недавно существовал обычай -валяться ранним утром в день Егория-вешнего по росе на полевых межниках. Кто по Юрьевой росе покатается, будет, - гласит поверье, - «силен и здоров, что Юрьева роса». Наберется, бывало, деревня силы-здоровья от Юрьевой росы, а наутро - за яровой сев. А и чудесные же свойства у этой росы: ею до сих пор пользуют знахарки - вещие бабки - «от сглаза, от семи недугов». Эта же роса, по орловскому поверью, просам на пользу идет: «На Егорья роса - будут добрые проса!»
Есть на Святой Руси местности, куда приводит Егорий-вешний и свои особые игрища, являющиеся отголоском старины. Таков, например, обычай «вождения Юрия», состоящий в том, что всей деревнею выбирают красны девушки молодого красивого парня, обвешивают его зелеными венками и кладут ему («Зеленому Егору») на голову большой круглый пирог, убранный цветами. Толпою идет деревенская молодежь в поле, оглашая воздух припевами, обращенными к св. Юрию. Трижды обходят красные девушки с молодыми парнями засеянные поля. Потом разводится на перекрестке межников небольшой костер - в виде кольца, посреди которого кладется на землю принесенный пирог («моленник»). Все пришедшие садятся с песнями вокруг костра, начинается дележ пирога: каждому должно непременно достаться хоть по малому кусочку. Кому из девушек достанется в пришедшемся на ее долю куске больше всех начинки - та выйдет по осени замуж. Доев пирог, молодежь возвращается по своим дворам, приплясывая да припеваючи:
«Мы вокруг поля ходили,
Мы Егора-свет водили,
Мы Егорья кликали»... и т.д.
На Егорья-вешнего в белорусских и малорусских селах закапывают на полевых межниках оставшиеся от «свяченой» пасхальной снеди кости поросят и барашков. Закапыванье это производится с особыми причетами, взывающими все к тому же Егорью. Это, по старинному, завещанному современной деревне дедами-прадедами поверью, должно оберегать посевы «от градобоя и бурелома».
Под Юрьев день старые, сведущие в преданиях суеверной старины люди строго-настрого заказывают молодым что-либо работать из шерсти. «Кто берет под Юрья шерсть в руки, у того волки овец перережут!» - приговаривают они. Объяснения этого поверья не найти ни у одного из собирателей-исследователей памятников старины: оно бесследно затонуло в волнах забвения. Несомненную связь с этим поверьем имеет другое, относящееся к Сретенью: в какой день придется Сретенье, в тот день во весь год нельзя сновать основ, чтоб не встретиться в недобрый час с волком. Есть поверье, подобное этому, и у болгар. Они во время зимнего солноворота не работают никакой шерстяной одежды: кто в такой одежине выйдет весною в доле на работу - того неминуемо разорвут волки.
У западных славян, между прочим - на Мораве, встречу весны приурочивают к весеннему Егорьеву дню. «Зима, зима («Смертная неделя!» - по иному разносказу)», - выкликает в этот день сельская молодежь: «Куда ключи девала? - Я отдала их Вербному воскресенью! - Вербное воскресенье, куда ты ключи девало? - Отдала зеленому (чистому) четвергу! - Зеленый четверг, куда ты ключи девал? - Я отдал их святому Юрию, Юрий вставал, отмыкал землю, чтобы росла трава, трава зеленая!» В Сербии, Боснии, Герцеговине, а также и в Болгарии, в каждом семействе колют на Юрьев день белого барашка, как бы принося его в жертву св. Георгию Победоносцу. Обреченной жертве связывают ноги, на голову надевают цветочный венок, завязывают глаза, рот мажут медом, а к рогам прикрепляют зажженные восковые свечи. Когда все эти приготовления сделаны, большак семьи громко читает тропарь св. Георгию, кадит ладаном и затем, занося нож над барашком, возглашает: «Св. Герги! На ти ягне!» и режет. Кровь барашка собирается в чистый сосуд и дается, как целебное средство, одержимым разными болезнями, а мясо жарится и съедается всею семьей; кости осторожно собираются и зарываются в землю. В прикарпатской округе на Егорья-вешнего пекутся из сдобного теста пироги в виде барашков, в Литве - повсюду при входе в церкви продаются в этот день восковые изображения коров, овец и лошадей. У чехов существует старинное поверье, гласящее, что, если у кого-нибудь есть дубинка, которую убита змея на весенний Юрьев день, тот смело может идти в самую горячую кровопролитную сечу: он делается неуязвимым ни для пули, ни для сабли. Записано любопытное болгарское предание о бабе, обернувшейся в первую на свете змею. В старое время, - гласит оно, - одна злая баба взяла грязную пелену и накрыла ею месяц, а месяц-то ходил в те времена чуть не по самой земле. Но, чуть накрыла его баба, поднялся он в высь поднебесную и проклял злую-нечестивую. От месяцева проклятия и обернулась она в змею, а от этой змеи и произошел весь змеиный род на земле. Много больше народила бы первая баба-змея змеенышей, да заступился за людей святой Георгий и убил змеиную прародительницу. Многое-множество других сказаний ходит по славянскому миру о святом Победоносце, и все-то они, эти сказания, доходят отголосками до народной Руси. Во всех них встает он богатырем-чудотворцем, верным-надежным заступником бедного трудового люда.
«По колена ноги (у него) в чистом серебре,
По локоть руки в красном золоте,
Голова у Егоръя вся жемчужная,
Во лбу-то солнце, в тылу-то месяц,
По косицам звезды перехожих»...
Деревенские погодоведы накопили в своей памяти немало всяких примет, относящихся к весеннему Егорьеву дню. Если в этот день будет кропить небо дождем грудь земли-кормилицы, то, - говорит народ, - это сулит «скоту легкий год» (по белорусской примете -частые гречи). Если пойдет «на Юрья» крупа, будет богатый урожай гречи-дикуши. Если ударит на Егорьев день легкий морозец-утренник, - уродятся добрые проса и овсы. («На Егорья мороз - будет просо и овес!»). Целые века приглядывался народ к обступающим его явлениям природы, потому-то неспроста обронил он и следующее присловье: «Коли на Юрья березовый лист в полушку - к Успенью клади хлеб в кладушку!» Ранние овсы опытные хозяева советуют сеять «с Егорья», ранние горохи - досевать к 23-му апреля (Нижего-родск. губ.). Если егорьевское утро ясным-яснехонько, то урожайнее выйдут ранние посевы: яснее утра егорьевский вечер - поздние переспорят. «Сей рассаду до Егорья», - говорят завзятые огородники, - «будет капусты доводе!» Если закукует вещунья - бездомница-кукушка «до Егорья», - это, по народной примете, не к добру: надо тогда ждать либо недорода хлебов, либо скотину станет валом-валить.
Деревенских поговорок, приуроченных к Егорьеву вешнему дню, - не оберешься: одна другую переговаривает... «Сена достанет у дурня до Юрья, у разумного до Николы!», «Юрий богат пирогом, а рука - батогом!», «Богатый сыт и в голодный Юрьев день!», «Будь здоров - как Юрьева гора!», «Выпил бы нищий на Егорья вина косушку, да нет ни полушки: пошел по росу!», «Егорьевы пироги - дороги: дороже их нет, когда хлеб в закрому мыши доели!», «Егорил дед, егорил, да ни одной копейки не выегорил!», «Объегорили старика маклаки: выгодно хлеб продал, а стал считать - дыра в горсти, все утекло!» и т. д. Да всех и не переговорить, - так много летает их по народной Руси вслед за сказаниями-преданьями егорьевскими. «Стоит Егорий в полугорье, шатром накрылся, копьем подперся!» (гумно) - заключаются все они словами единственной русской загадки, связанной с этим близким народному сердцу именем.
Свеча

ЕГОРЬЕВ ДЕНЬ: ПИТАЕМ ПАСТУХОВ!


Хорошо пастух играет,
Выговаривает:
- Выгоняй, народ, скотину
На широкую долину!

С Егорием Храбрым у славян вообще, а у русских наособицу, связано много различных поверий и вытекающих из их недр обычаев. Так,в Егорьев день было принято приглашать на трапезу пастухов...
Ведь в Егорьев день впервые по весне на Руси скотинку на пастбище выводили!
Как у Ивана Шмелева: "Под Егорьев День к нам во двор зашел парень, в лаптях, в белой вышитой рубахе, в синих портах, в кафтане внакидку и в поярковой шляпе с петушьим перышком. Оказалось, — пастухов работник, что против нас, только что из деревни, какой-то «зубцовский», дальний, откуда приходят пастухи. Пришел от хозяина сказать, — завтра, мол, коров погонят, пустите ли коровку в стадо. Марьюшка дала ему пару яиц, а назавтра пообещала молочной яишницей накормить, только за коровкой бы приглядел. Повела показать корову. Чего-то пошепталась, а потом, я видел, как она понесла корове какое-то печенье. Спрашиваю, чего это ей дает, а она чего-то затаилась, секрет у ней. После Горкин мне рассказал, что она коровке «креста» давала, в благословение, в Крещенье еще спекла, — печеного «креста», — так уж от старины ведется, чтобы с телком была.
Накануне Егорьева Дня Горкин наказывал мне не проспать, как на травку коров погонят, — «покажет себя пастух наш». Как покажет? А вот, говорит, узнаешь. Да чего узнаю? Так и не сказал.
И вот, в самый Егорьев День, на зорьке, еще до солнышка, впервые в своей жизни, радостно я услышал, как хорошо заиграл рожок. Это пастух, который живет напротив, — не деревенский простой пастух, а городской, богатый, собственный дом какой, — вышел на мостовую пеперед домом и заиграл. У него четверо пастухов-подручных, они и коров гоняют, а он только играет для почину, в Егорьев День. И все по улице выходят смотреть-послушать, как старик хорошо играет. В это утро играл он «в последний раз», — сам так и объявил. Это уж после он объявил, как поиграл. Спрашивали его, почему так — впоследок. «Да так… — говорит, — будя, наигрался…» Невесело так сказал. Сказал уж после, как случилась история…
И все хвалили старого пастуха, так все и говорили: «вот какой приверженный человек… любит свое дело, хоть и богат стал, и гордый… а делу уступает». Тогда я всего не понял.
В то памятное утро смотрел и я в открытое окно залы, прямо с теплой постели, в одеяльце, подрагивая от холодка зари.
Улица была залита розоватым светом встававшего за домами солнца, поблескивали верхние окошки. Вот, отворились дикие ворота Пастухова двора, и старый, седой пастух-хозяин, в новой синей поддевке, в помазанных дегтем сапогах и в высокой шляпе, похожей на цилиндр, что надевают щеголи-шафера на свадьбах, вышел на середину еще пустынной улицы, поставил у ног на камушкн свою шляпу, покрестился на небо за нашим домом, приложил обеими руками длинный рожок к губам, надул толстые розовые щеки, — и я вздрогнул от первых звуков: рожок заиграл так громко, что даже в ушах задребезжало. Но это было только сначала так. А потом заиграл тоньше, разливался и замирал. Потом стал забирать все выше, жальчей, жальчей… — и вдруг заиграл веселое… и мне стало раздольно-весело, даже и холодка не слышал. Замычали вдали коровы, стали подбираться помаленьку. А пастух все стоял-играл. Он играл в небо за вашим домом, словно забыв про все, что было вокруг него. Когда обрывалась песня, и пастух переводил дыханье, слышались голоса на улице:
— Вот это ма-стер!.. вот доказал-то себя Пахомыч!.. ма-стер… И откуда в нем духу столько!..
Мне казалось, что пастух тоже это слышит и понимает, как его слушают, и это ему приятно. Вот тут-то и случилась история.
С Пастухова двора вышел вчерашний парень, который заходил к нам, в шляпе с петушьим перышком, остановился за стариком и слушал. Я на него залюбовался. Красив был старый пастух, высокий, статный. А этот был повыше, стройный и молодой, и было в нем что-то смелое, и будто он слушает старика прищурясь, — что-то усмешливое-лихое. Так по его лицу казалось. Когда кончил играть старик, молодец поднял ему шляпу.
— А теперь, хозяин, дай поиграю я… — сказал он, неторопливо вытаскивая из пазухи небольшой рожок, — послушают твои коровки, поприучаются.
— Ну, поиграй, Ваня… — сказал старик, — послушаю твоей песни.
Проходили коровы, все гуще, гуще. Старый пастух помахал подручным, чтобы занимались своим делом, а парень подумал что-то над своей дудочкой, тряхнул головой — и начал…
Рожок его был негромкий, мягкий. Играл он жалобно, разливное, — не старикову, другую песню, такую жалостную, что щемило сердце. Приятно, сладостно было слушать, — так бы вот и слушал. А когда доиграл рожок, доплакался до того, что дальше плакаться сил не стало, — вдруг перешел на такую лихую плясовую, пошел так дробить и перебирать, ерзать и перехватывать, что и сам певун в лапотках заплясал, и старик заиграл плечами, и Гришка, стоявший на мостовой с метелкой, пустился выделывать ногами. И пошла плясать улица и ухать, пошло такое… — этого и сказать нельзя. Смотревшая из окошка Маша свалила на улицу горшок с геранью, так ее раззадорило, — все смеялись. А певун выплясывал лихо в лапотках, под дудку, а упала с его плеча сермяга. Тут и произошла история…
Старый пастух хлопнул по спине парня и крикнул на всем народе:
— И откуда у тебя, подлеца, такая душа-сила! Шабаш, больше играть не буду, играй один!
И разбил свой рожок об мостовую.
Так это всем понравилось!.. Старик Ратников расцеловал и парня, и старика, и пошли все гурьбой в Митриев трактир — угощать певуна водочкой и чайком.
Долго потом об этом говорили. Рассказывали, что разные господа приезжали в наше Замоскворечье на своих лошадях, в колясках даже, — послушать, как играет чудесный «зубцовец» на свирели.
После Горкин мне пересказывал песенку, какую играл старый пастух, и я запомнил ту песенку. Это веселая песенка, ее и певун играл, бойчей только. Вот она:
…Пастух выйдет на лужок.
Заиграет во рожок.
Хорошо пастух играет —
Выговаривает:
Выгоняйте вы скотинку
На зелену луговинку!
Гонят девки, гонят бабы,
Гонят малые ребята,
Гонят стары старики,
Мироеды-мужики
Гонят старые старушки,
Мироедовы женушки,
Гонит Филя, гонит Пим,
Гонит дяденька Яфим,
Гонит бабка, гонит дед,
А у них и кошки нет,
Ни копыта, ни рога,
На двоих одна нога!..
Ну, все-то, все-то гонят… — а Марьюшка наша проводила со двора свяченой вербой нашу красавицу. И Ратниковы погнали, и Лощенов, и от рынка бредут коровы, и с Житной, и от Крымка, и от Серпуховки, и с Якиманки, — со всей замоскворецкой округи нашей. Так от стартины еще повелось, когда была совсем деревенская Москва. И тогда был Егорьев День, и теперь еще… — будет в до кончины века. Горкин мне сказывал:
— Москва этот день особь празднует: Святой Егорий сторожит щитом и копьем Москву нашу… потому на Москве и писан.
— Как на Москве писан?..
— А ты пятак погляди, чего в сердечке у нашего орла-то? Москва писана, на гербу: сам Святой Егорий… наш, стало быть, московский. С Москвы во всю Росею пошел, вот откуда Егорьев День. Ему по всем селам-деревням празднуют. Только вот господа обижаться стали… на коровок.
— Почему обижаться, на коровок?..
— Таки капризные. Бумагу подавали самому генерал-губернатору князю Долгорукову… воспретить гонять по Москве коров. В «Ведомостях» читали, скорняк читал. Как это, говорят, можно… Москва — и такое безобразие! чего про нас англичаны скажут! Коровы у них, скажут, по Кузнецкому Мосту разгуливают и плюхают. И забодать, вишь, могут. Ну, чтобы воспретил. А наш князь Долгоруков самый русский, любит старину а написал на их бумаге: «по Кузнецкому у меня и не такая скотина шляется», — и не воспретил. И все хвалили, что за коровок вступился.
Скоро опять зашел к нам во двор тот молодой пастух — насчет коровки поговорить. Горкин чаем его поил в мастерской, мы и поговорили по душам. Оказалось, — сирота он, тверской, с мальчишек все в пастухах. Горкин не знал его песенку, он нам слова и насказал. Играть не играл, не ко времени было, он только утром играл коровкам, а голосом напел, и еще приходил попеть. Ему наша Маша нравилась, потом узналось. Он и захаживал. И она прибегала слушать. С Денисом у ней наладилось, а свадьбу отложили, когда с отцом случилось, в самую Радуницу. И Горкин не знал, чего это Ваня все заходит к нам посидеть, — думал, что для духовной беседы он. А он тихий такой, как дите, только высокий и силач, — совсем как Федя-бараночник, душевный, кроткий совсем, и ему Горкин от Писания говорил, про святых мучеников. Вот он и напел нам песенку, я ее и запомнил. Откуда она? — я и в книжках потом не видел. Маленькая она совсем, а на рожке играть — длинная:
Эх, и гнулое ты деревцо-круши-нушка-а-а…
Куды клонишься — так и сло-мишься-а-а…
Эх, и жись моя ты — горькая кручи-нушка-а-а…
Где поклонишься — там и сло-мишься-а-а…
И мало слов, а так-то жалостливо поется.
С того дня каждое утро слышу я тоскливую и веселую песенку рожка. Впросонках слышу, и радостно мне во сне..."

Наш фотоальбом ЕГОРЬЕВ ДЕНЬ!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.263335230476495.1073741895.100004000613160&type=1&l=d35db30a7d
Свеча

Иван Полуянов. Деревенские святцы. 6 мая - Георгий Победоносец.



Иван Полуянов. Деревенские святцы.
6 мая - Георгий Победоносец.

В устных календарях - Юрий и Егор. Этот день -росенник, скотопас и волчий пастырь, комарник, ленивая сошка.
Победа, полная победа света! «На Егорья заря с зарей сходится» - из края полярной ночи, от поморов весть, что наступают месяцы незакатного солнышка.
Торжество пролетья: «Егор на порог весну приволок». «С Егорья и ленивая сошка в поле». «Егорий храбрый - зиме ворог лютый». Он «зелену траву из-под спуда выгоняет». Он и пахарям щит: «Юрий по полю ходит, хлеб-жито родит».
Попечитель благополучия, достатка: «Юрий да Влас - крестьянскому богатству глаз...»
Праздник, песенной красочностью, величальными обрядами сопоставимый с главнейшими, без преувеличения единственный для земледельческого годового круга:
- Юрий, вставай рано, отмыкай землю, выпускай росу - на теплое лето, на буйное жито, на ядренистое, на колосистое, людям на здоровье!.
По святому житию, великомученик Георгий Победоносец, доблестный военачальник, состоял в личной охране императора Диоклетиана: христианин на службе властителя-язычника. Известный истории жестоким подавлением народных движений, Диоклетиан с трона обрушил гонения на веру в Распятого на Кресте Иисуса Христа. Кровь хлынула потоками, людей топили, тысячами сжигали в храмах.
За публичное изобличение злодейств святой Георгий был брошен в застенок. Угрозы, страшные истязания. Посулы почестей, высоких должностей -отрекись, император готов разделить с тобою престол!
Ничто не могло сломить мужество святого мученика. Его страдания выливались в триумф. С быстротой молнии разносились вести: это Георгий поразил змея-дракона у города Берит, близ гор Ливанских... Сила его веры воскрешает из мертвых... С ним ангел светел... Но мало самому быть стойким - укрепи дух слабых, позови за собою на путь истинный заблуждающихся! И многие язычники под влиянием святого Георгия уверовали в Иисуса Христа, с ними жена Диоклетиана, юная царица Александра, погибшая, как и он, от посечения мечом в 303 году.
Прекрасные песни, поэтичные сказания сложены у народов христианского мира о воине-змееборце, защитнике угнетенных темными силами, небесном покровителе земледелия, скотоводства.
Первый русский храм великомученику Георгию возник в Киеве на Золотых воротах (1051-1054 годы). Иконы - витязь на коне - распространились от княжеских палат до лачуг бедняков.
Со времен великого князя Димитрия Донского всадник с копьем - «ездец», по выражению летописей, - вошел в состав государственного герба Руси. Георгий, поражающий копьем змея, был изображен на груди двуглавого российского орла.
Святой Георгий на коне, будучи гербом Москвы, чеканился на монетах, изображался на печатях.
Екатерина II учредила орден Георгия Победоносца для военного сословия, с изменением статуса награды георгиевскими медалями, крестами отмечался и героизм солдат, унтер-офицеров на поле боя.
Отставной служака в те времена имел большие льготы, привилегии: уходил крепостным - становился вольным с женой и потомством, месяц участия в военных кампаниях приравнивался к году по выслуге лет. Вдовы-купчихи охотно выходили замуж за отставников, кавалеров царских наград: будь и миллионное состояние, по мужу не плати налогов. Ну, а в деревне георгиевскому кавалеру исправник козырял, господин волостной писарь с ним за руку здоровался.
Только сразу усвоим: образ, запечатленный деревенскими календарями, и светлый витязь икон, храмовых росписей мало в чем внешне совпадают. От века к веку само имя по-мужицки переиначивалось - с Георгия на Юрья, с Юрья на Егора.
Жития святых олицетворяют святого Георгия идеальным воином, рыцарем без страха и упрека. На иконах он поражает копьем змея-дракона, вступаясь за беззащитную жертву насилия, спасает жизнь, эту истинную красоту мира. И в устных сказаньях, передававшихся из поколения в поколение, Егорий - ратоборец, вступивший в бой против темных сил. Приданы ему черты сказочного героя, подобного Иванушке, что на сером волке скакал вызволить от Кощея Бессмертного Марью-красу.
Почтили деревенские святцы благовестников весны - грача, жаворонка, пигалицу-настовицу, воздали должное лисе и зайцу, отвели медведю вотчину, - за серым, что ли, черед? «Любо не любо, а на волке своя шуба», - говорилось простецки, с наивной прямотой, да мысль заключена глубокая.
В одном лице скотопас и волчий пастырь: через Егорья проповедовалось право на жизнь всего сущего. Понятно, этим не избавлялись хищники от преследования. Другую, нравственную, цель ставили деревенские святцы - едино высокой человечностью можем мы подняться над природой.
«Все зверье у Юрия под рукой», поэтому выпадает милостивцу на волка садиться, верхом пути-дороги мерить, дабы скорым вмешательством оборонить добро и в наказанье злу разослать волчьи стаи.
Ходили встарь легенды про то, как волк бел, в сиянье святом, пречудном, примчал раз в поместье и барину-пакостнику, гораздому девок портить, горло вырвал.
Качали мужики головами, перемаргивались:
- Волк? Белый?
- Светлый! Не пикнул барин-то...
- Ну дак: «что у волка в зубах, то Егорий дал»!
С Севера пришло присловье: «без скота нет житья». Однако «скотина водится, где хлеб родится».
Хлеб - скот - пахарь... Золотое ковалось кольцо: человек - земля - жизнь!
Снег не сошел, что бывало у нас накануне Егорья, а детвора бегала вокруг изб с конскими и коровьими боталами, шаркунцами, колокольчиками для овец. Подражая Карюхам, комолым и рогатым Красулям, ребятня взбрыкивала - по деревне звон. Снег, холод пугнуть кроме них некому!
Тепло, тогда праздник по полному раскладу, с утра по позднюю ночь.
Молодежь, подростки, приодеты, холщовые сумки через плечо, затемно грудились ватагами.
Егорьевский обход дворов как бы повторял песенно Коляду. Разумеется, если обряд был в ходу, не сошел на нет.
Перед воротами, под окнами кричали обходчики:

Уж мы к дому подходили,
Хозяина будили:
«Встань, обудися,
Умойся, утрися,
Егорию помолися!»
Егорий, батько храбрый,
Макарий преподобный!
Спаси нашу скотинку,
Всю животинку –
В поле и за полем,
В лесе и за лесом,
За лесом-лесами
За крутыми горами!
Волку с медведем –
Пень да колода,
По-за море дорога!
Зайцу с лисицей –
Горькая осина
По самую вершину!
Ворону с вороной –
Камешек дресвяный!
Матушке скотинке,
Всей животинке –
Травка-муравка,
Зелененький лужок
Петушок, топчися,
Курочка, несися,
Хозяюшка, добрися!
Дай нам яичко
Егорию на свечку,
Дай нам на другое
За наши труды,
За егорьевские.
Мы Егорья окликали,
Трои лапти изодрали,
По бороздкам раскидали.

Спозаранок скутана печь: жар в загнет сгребен, устье заслоном заставлено, труба закрыта. В кути под холстиной «отдыхают» пшеничные пироги, ватрушки, загибеня-тресковик, у загнета скворчит саламата, булькают наваристые щи.
- Андели мои просужие, чем вас и одарить, - засуетится стряпуха. - Ужо сметанки вынесу... Кринку токо верните!
В каждом доме ждут часа желанного.
- Выгоняют... - вбежит мальчонка, запыхавшись. - Мам, выгоняют!
Хоть на обогрев, да потребно скот выпустить из хлевов: истосковался за зиму по волюшке.
Иконами благословляли коров - отчеством Власьевных, лошадей - Юрьевичей. Подносили буренкам хлеб с солью на печной заслонке: запомните чад родного очага, с пастбища возвращайтесь доиться, в лесу не ночуйте. Скормить хлеб, сбереженный от Чистого четверга, значило «запереть волчью пасть замком».
Пестрели улки-проулки яркими сарафанами, передниками, полушалками.
Гомон, топот, мычанье.
Реют с визгом ласточки: прилетели, ведь «Егорий и касатку не обманет!» Взапуски горланят петухи...
Состоялось ли шествие скота на выгон, погода ли помешала - Егорий искони чествовал гуртоправов.
Отношение деревни к ним отличалось двойственностью. Труд скотных пастырей оплачивали щедро, для вологжан, архангельцев пастушество числилось в выгодных отхожих промыслах: работа с Егорья до Покрова давала семье прожиток на год. Общество обеспечивало пастуха одеждой, кожаной обувью, он кормился по дворам: чего пожелает к столу - нет отказа.
Тем не менее свои не шли в пастухи, нанимались пришлые, со стороны.
Обязывался скотопас к зарокам: нельзя стричь волосы, ломать березу и можжевельник, перепоручать кому-либо посох и рожок, зорить птичьи гнезда и тому подобное. Возбранялось ему знаться с выпивкой, носить из лесу на продажу грибы, ягоды, раскладывать костры, кроме положенных мест, и многое другое.
Важнейшее требование на Севере было, чтобы пастух владел «оберегом», «книжкой» - рукописью заклинаний на сохранность стада от падежа, воровства, потрав. Он вознаграждался вдвойне, коль умел совершать «обход»: молча или с нашептываниями оберега замыкать пастбище, в углах его возжигая крошечные костры-теплинки, таская за собой какой-нибудь железный предмет, и тем создавать незримое, неодолимое ограждение перед медведями широколапыми, волками рыскучими, змеями, гадами ползучими. Оберег пастухов Тотемского уезда упоминал монахов, попа с попадьей - словом, тын железный, огненная река перед любым, кто покушается на овечек, на коровушек.
В глуши тайги ограничивались обходом, скот пасся без надзора за осеками, по лесам, болотам. Жители Беломорья, летом промышлявшие рыбу, порой коров прихватывали с собой на тони и становища.
А в Костромской губернии, владей пастух игрой на рожке, ни о каких книжках с него не спрашивалось.
Пастухи охотно подпускали мороку, якобы с лешим у них уговор.
Известно, один ловкач больше по улицам шлялся, чем пас. Стыдили его, усовещали, проныра ухмылялся:
- За меня зайка робит.
Точно, к коровам он выпускал ручного зайца - подпаском, что ли?
Среди пастухов немало было отменных профессионалов, знатоков лечебных трав, болезней скота. Они передавали по наследству ремесло, не всякому доступное и прибыльное.
О Власьевных поведали, затронем Юрьевичей.
Холились кони, чистились на показ, в водоемах их купали, выводили к церкви в сбруе праздничной. После молебна священник кропил лошадей святой водой.
Вечером зазолотится небо, белые пухлые облачка, наплывая к горизонту, румянятся и тают, стихает щебет ласточек, гомон грачей вокруг берез, но с угора звонки переливы девичьих голосов по-прежнему:

Ай за тыном было за тыничком,
Дак за зеленой было сосенкой,
Дак за серебряной решеточкой,
Дак девки мылись, умывалися,
Дак белы лебеди снаряжалися...

Да уж снаряжены: в косах ленты, парчовые кокошники в бисере, перламутре, кофты шелковые, сарафаны своетканые!

Дак любого себе выберу,
Дак за собой парня выведу
Дак за правую за рученьку,
Дак за мезинной малой переточек.

Трудно удержаться, мысленно воскликнешь: столько всего - выгон коров на обогрев или поскотину, купанье коней, песенные обходы дворов, в церквах молебны и бой колоколов, за околицей хороводы - и это в один-два дня?
Еще праздничное столованье, гостьба. Да казенка разве ж заперта, у трактира над дверьми, чай, зазывна елова веточка...
Иной чешет в затылке, на чужое гулянье глядючи:
- Выпил бы на Егорья вина косушку, да нет ни полушки.
- Пойдем по росу! - толк его в бок кум-куманек, о празднике тоже безденежен.
Егорьевские росы пользительны: телешом покатайся, нагой в них искупайся, такову получишь с них резвость, побежишь озябши, верхом на коне не сустичь! Роса эта и для скота сытна: «На Егорья роса — не надо овса».
Поди не помешал бы овес, где его токмо взять, в сарае даже сена ни клочка: «Кормов хватает у дурня до Юрья, у разумного до Николы (22 мая)».
Чего там, не сладок исход пролетья. «На Руси два Юрья: один холодный (9 декабря), другой голодный».
Нынешний-то Юрий с мужика спрашивал - что на столе и что в яслях у скота? Того и чаешь, что обругают дурнем и станешь без вины виноват.
В Поморье говаривали, мол, уже с Великого поста «в рыбацком хозяйстве голоду-холоду - амбары стоят, наготы-босоты - грядки ломятся».
Просвет, однако, наметился. Отправлялись поморы на лов «егорьевской» селедки, со вскрытия Северной Двины метали сети на семгу, икряную «закрайку» и «залетку».
Пахарям земель Комелы, Кубены, Присухонья ленивая сошка подавала совет:
«Ясное утро на Егорья - лучше ранний сев; ясный вечер - поздний».
Огородницы Ростова Великого, Подмосковья знали сызмала:
«Сей рассаду на Егорья - будет капусты довольно».
Мещера, болотами богатая, прозывала Егорья комарником: расплод у кровопийц, воздух стоном стонет.

Наш фотальбом ЕГОРЬЕВ ДЕНЬ! https://www.facebook.com/media/set/?set=a.263335230476495.1073741895.100004000613160&type=1&l=d35db30a7d
Свеча

ЗВЕЗДНОЕ НЕБО НАД ГОЛОВОЙ...

Это наша Земля в космосе...

Михайло Ломоносов оставил нам свое
ВЕЧЕРНЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О БОЖИЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ ПРИ СЛУЧАЕ ВЕЛИКОГО СЕВЕРНОГО СИЯНИЯ:
" ...Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!
Уста премудрых нам гласят:
Там разных множество светов;
Несчетны солнца там горят,
Народы там и круг веков:
Для общей славы божества
Там равна сила естества.
Но где ж, натура, твой закон?
С полночных стран встает заря!
Не солнце ль ставит там свой трон?
Не льдисты ль мещут огнь моря?
Се хладный пламень нас покрыл!
Се в ночь на землю день вступил!
О вы, которых быстрый зрак
Пронзает в книгу вечных прав,
Которым малый вещи знак
Являет естества устав,
Вам путь известен всех планет;
Скажите, что нас так мятет?
Что зыблет ясный ночью луч?
Что тонкий пламень в твердь разит?
Как молния без грозных туч
Стремится от земли в зенит?
Как может быть, чтоб мерзлый пар
Среди зимы рождал пожар?
Там спорит жирна мгла с водой;
Иль солнечны лучи блестят,
Склонясь сквозь воздух к нам густой;
Иль тучных гор верьхи горят;
Иль в море дуть престал зефир,
И гладки волны бьют в эфир.
Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик Творец?
1743..."
Мы же имеем возможность рассмотреть эти "небесные бездны" с помощью специальных программ,не выходя из дому...И славим Творца-Вседержителя!

Наш фотоальбом ЗВЕЗДНОЕ НЕБО НАД ГОЛОВОЙ...
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.455381287938554.1073742244.100004000613160&type=1&l=2e0c3e3d71
Свеча

ИВАН ШМЕЛЕВ.ЦАРИЦА НЕБЕСНАЯ...ИВЕРСКАЯ...


– Суббота у нас завтра... Иверскую. Царицу Небесную принимаем. Когда назначено?
Горкин кладет записочку:
– Вот, прописано на бумажке. Монах сказывал – ожидайте Царицу Небесную в четыре... а то в пять, на зорьке. Как, говорит, управимся.
– Хорошо. Помолимся – и начнем.
– Как, не помолемшись! – говорит Горкин и смотрит в углу на образ. – Наше дело опасное. Сушкин летось не приглашал... какой пожар-то был! Помолемшись-то и робятам повеселей, духу-то послободней.
– Двор прибрать, безобразия чтобы не было. Прошлый год, понесли Владычицу, мимо помойки!..
– Вот это уж не доглядели, – смущенно говорит Горкин. – Она-Матушка, понятно, не обидится, а нехорошо.
Тесинками обошьем помоечку. И лужу-то палубником, что ли, поприкрыть, больно велика. Народ летось под Ее-Матушку как повалился, – прямо те в лужу... все-то забрызгали. И монах бранился... чисто, говорит, свиньи какие!
– От прихода для встречи Спаситель будет с Николай-Угодником. Ратников калачей чтобы не забыл ребятам, сколько у него хлеба забираем...
– Калачи будут, обещал. И бараночник корзину баранок горячих посулил, для торжества. Много у него берут в деревню...
– Которые понесут – поддевки чтобы почище, и с лица поприглядней.
– Есть молодчики, и не табашники. Онтона Кудрявого возьму...
– Будто и не годится подпускать Онтона-то?.. – вкрадчиво говорит Василь-Василич. – Баба к нему приехала из деревни... нескладно будто..?
– А и вправду, что не годится. Да наберем-с, на полсотню хоть образов найдем. Нищим по грошику? Хорошо-с. Многие приходят из уважения. Песочком посорим, можжевелочкой, травки новой в Нескушном подкосим, под Владычицу-то подкинуть...
...Двор и узнать нельзя; Лужу накрыли рамой из шестиков, зашили тесом, и по ней можно прыгать, как по полу, – только всхлипывает чуть-чуть. Нет и грязного сруба помойной ямы: од ели ее шатерчиком, – и блестит она новыми досками, и пахнет елкой. Прибраны ящики и бочки в углах двора. Откатили задки и передки, на которых отвозят доски, отгребли мусорные кучи и посыпали красным песком – под елочку. Принакрыли рогожами навозню, перетаскали высокие штабеля досок, заслонявшие зазеленевший садик, и на месте их, под развесистыми березами, сколотили высокий помост с порогом. Новым кажется мне наш двор – светлым, розовым от песку, веселым. Я рад, что Царице Небесной будет у нас приятно. Конечно, Она все знает: что у нас под шатерчиком помойка, и лужа та же, и мусор засыпали песочком; но все же и Ей приятно, что у нас стало чисто и красиво, и что для Нее все это. И все так думают. Стучат весело молотки, хряпкают топоры, шипят и вывизгивают пилы. Бегает суетливо Горкин:
– Так, робятки, потрудимся для Матушки-Царицы Небесной... лучше здоровья пошлет, молодчики!..
Приходят с других дворов, дивятся – какой парад!
Ступени высокого помоста накрыты красным сукном – с “ердани”, и даже легкую сень навесили, где будет стоять Она: воздушный, сквозной шатер, из тонкого воскового теса, струганного двойным рубанком, – как кружево! Легкий сосновый крестик, будто из розового воска, сделан самим Андрюшкой, и его же резьба навесок – звездочками и крестиками, и точеные столбушки из реек, – загляденье. И даже “сияние” от креста, из тонких и острых стрелок, – совсем живое!
– Ах, Ондрейка! – хлопает себя Горкин по коленкам, – Мартын бы те прямо...
Андрюшка, совсем еще молодой, в светлой, пушком, бородке, кажется мне особенным, как Мартын. Он сидит на шатре помойки и оглядывает “часовенку”.
– Так, ладно... – говорит он с собой, прищурясь, несет в мастерскую дранки, свистит веселое, – и вот, на моих глазах, выходит у него птичка с распростертыми крыльями – голубок? Трепещут лучинки-крылья, – совсем живой! Его он вешает под подзором сени, крылышки золотятся и трепещут, и все дивятся, – какие живые крылья, “как у Святого Духа!”. Сквозные, они парят.
Вечерком заходит взглянуть отец. За ним ходит Горкин с Василь-Василичем. Молча глядит отец, глядит долго... роется пальцами в жилетке, приказывает позвать Андрюшку. Говорят – не то в баню пошел, не то в трактире.
– Целковый ему на чай! – говорит отец. Жалованье за старшого.
Чуть светает, я выхожу во двор. Свежо. Над “часовенкой” – смутные еще березы, с черными листочками-сердечками, и что-то таинственное во всем. Пахнет еловым деревом по росе и еще чем-то сладким: кажется, зацветают яблони. Перекликаются сонные петухи – встают. Черный воз можжевельника кажется мне мохнатою горою, от которой священно пахнет. Пахнет и первой травкой, принесенной в корзинах и ожидающей. Темный, таинственный тихий сад, черные листочки берез над крестиком, светлеющий голубок под сенью и черно-мохнатый воз – словно все ждет чего-то. Даже немножко страшно: сейчас привезут Владычицу.
Светлеет быстро. У колодца полощутся, качают, – встает народ. Которые понесут – готовы. Стоят в сторонке, праздничные, в поддевках, шеи замотаны платочком, сапоги вычернены ваксой, длинные полотенца через плечо. Кажутся и они священными. Горкин ушел к Казанской с другими молодцами – нести иконы. Василь-Василич, в праздничном пиджаке, с полотенцем через плечо, дает последние приказания:
– Ты, Сеня, как фонарик принял, иди себе – не оглядывайся. Мы с хозяином из кареты примем, а Авдей с Рязанцем подхватят с того краю. А которые под Ее поползут, не шибко вались на дружку, а чередом! Да повоздержитесь, лешие, с хлеба-то... нехорошо! Летось, поперли... чисто свиньи какие... батюшка даже обижался. При иконе и такое безобразие неподходящее. Мало ли чего, в себе попридержите... “не по своей воле!”. Еще бы ты по своей воле!.. А, Цыганку не заперли... забирай ее, лешую!..
Кидаются за Цыганкой. Она забивается под бревна и начинает скулить от страха. Отцепляют от конуры Бушуя и ведут на погребицу. Стерегут на крышах, откуда до рынка видно. Из булочной, напротив, выбегли пекаря, руки в тесте. Несут Спасителя и Николу-Угодника от Казанской, с хоругвями, ставят на накрытые простынями стулья – встречать Владычицу. С крыши кричат – “едет!”.
– Матушка-Иверская...Царица Небесная!..
Горкин машет пучком свечей: расступись, дорогу! Раскатывается холстинная “дорожка”, сыплется из корзин трава.
– Матушка... Царица Небесная... Иверская Заступница...
Видно передовую пару шестерки, покойной рысью, с выносным на левой... голубую широкую карету. Из дверцы глядит голова монаха. Выносной забирает круто на тротуар, с запяток спрыгивает какой-то высокий с ящиком и открывает дверцу. В глубине смутно золотится. Цепляя малиновой епитрахилью с золотом, вылезает не торопясь широкий иеромонах, следует вперевалочку. Служка за ним начинает читать молитвы. Под самую карету катится белая “дорожка”.
...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас...
Отец и Василь-Василич, часто крестясь, берут на себя тяжелый кивот с Владычицей. Скользят в золотые скобы полотенца, подхватывают с другого краю, – и, плавно колышась, грядет Царица Небесная надо всем народом. Валятся, как трава, и Она тихо идет над всеми. И надо мной проходит, – и я замираю в трепете. Глухо стучат по доскам над лужей, – и вот уже Она восходит по ступеням, и лик Ее обращен к народу, и вся Она блистает; розово озаренная ранним весенним солнцем.
...Спаа-си от бед... рабы твоя, Богородице...
Под легкой, будто воздушной сенью, из претворенного в воздух дерева, блистающая в огнях и солнце, словно в текучем золоте, в короне из алмазов и жемчугов, склоненная скорбно над Младенцем, Царица Небесная – над всеми. Под ней пылают пуки свечей, голубоватыми облачками клубится ладан, и кажется мне, что Она вся – на воздухе. Никнут над Ней березы золотыми сердечками, голубое за ними небо.
...к Тебе прибегаем... яко к Нерушимой Стене и предста-тель-ству-у...
Вся Она – свет, и все изменилось с Нею, и стало храмом. Темное – головы и спины, множество рук молящих, весь забитый народом двор... – все под Ней. Она – Царица Небесная. Она – над всеми. Я вижу на штабели досок сбившихся в стайку кур, сбитых сюда народом, огнем и пеньем, всем непонятным, этим, таким необычайным, и кажется мне, что и этот петух, и куры, и воробьи в березках, и тревожно мычащая корова, и загнанный на погребицу Бушуй, и в бревнах пропавшая Цыганка, и голуби на кулях овса, и вся прикрытая наша грязь, и все мы, набившиеся сюда, – все это Ей известно, все вбирают Ее глаза. Она, Благодатная, милостиво на все взирает.
Призри благосе-рдием, всепетая Богоро-дице.
Я вижу Горкина. Он сыплет в кадило ладан, хочет сам подать батюшке, но у него вырывает служка. Вижу, как встряхивают волосами, как шепчут губы, ерзают бороды и руки. Слышу я, как вздыхают: “Матушка... Царица Небесная”... У меня горячо на сердце: над всеми прошла Она, и все мы теперь – под Нею.
...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас!..
Пылают пуки свечей, густо клубится ладан, звенят кадила, дрожит синеватый воздух, и чудится мне в блистаньи, что Она начинает возноситься. Брызгает серебро на все: кропят и березы, и сараи, и солнце в небе, и кур с петухом на штабели... а Она все возносится, вся – в сияньи.
– Берись... – слышен шепот Василь-Василича.
Она наклоняется к народу... Она идет. Валятся под Нее травой, и тихо обходит Она весь двор, все его закоулки и уголки, все переходы и навесы, лесные склады... Под ногами хрустит щепой, тонкие стружки путаются в ногах и волокутся. Идет к конюшням... Старый Антипушка, похожий на святого, падает перед Ней в дверях. За решетками денников постукивают копыта, смотрят из темноты пугливо лошади, поблескивая глазом. Ее продвигают краем, Она вошла. Ей поклонились лошади, и Она освятила их. Она же над всем Царица, Она – Небесная.
– Коровку-то покропите… посуньте Заступницу-то к коровке! – просит, прижав к подбородку руки, старая Марьюшка-кухарка.
– Надо уважить, для молочка... – говорит Андрон-плотник.
Вдвигают кивот до половины, держат. Корова склонила голову.
Несут по рабочим спальням. Для легкого воздуха накурено можжухой. Спаситель и Николай-Угодник провожают. Вносят и в наши комнаты, выносят во двор и снова возносят на подмостки. Приходят с улицы – приложиться. Поют народом – Пресвятая Богоро-дице спаси на-ас Горкин руками водит, чтобы складнее пели. Батюшки кушают чай в парадном зале, закусывают семгой и белорыбицей, со свежими, паровыми огурцами. Василь-Василич угощает в конторе “ящичного” и кучера с мальчишкой; мальчишку – стоя. Народ стережет священную карету. На ее дверцах написаны царские короны, золотые. Старушки крестятся на Ее карету, на лошадей; кроткие у Ней лошадки, совсем святые.
Голубая карета едва видна, а мы еще все стоим, стоим с непокрытыми головами, провожаем...
– Помолемшись... – слышатся голоса в народе.
– По гривеннику выдать, чайку попьют, – говорит отец. – Ну, помолились, братцы... завтра, благословясь, начнем.
Весело говорят:
– Дай Господи.
Праздник еще не кончился. Через дорогу несут от Ратникова на узких лотках калачики – горячие, огневые, – жгутся. Плывут лотки за лотками на головах, как лодочки. А вот и горячие баранки, с хрустом. Едят на бревнах, идут в трактиры. Толкутся в воротах нищие, поздравляют: “помолемшись!” Им дают грошики. Понемногу расходятся. Остается пустынный двор, как-то особенно притихший, – обмоленный. Жалко расстаться с ним.
Вечер, а все еще пахнет ладаном и чем-то еще... святым? Кажется мне, что во всех щелях, в дырках между досками, в тихом саду вечернем, – держится голубой дымок, стелются петые молитвы, – только не слышно их. Чудится мне, что на всем остался благостный взор Царицы.
Василь-Василич, с плотниками, уже буднично говорит:
– Поживей-поживей, ребята... все разобрать, собрать, что к чему. Помойку расшить, с лужи палубник принять, штабеля на место. Некогда завтра заниматься.
Возвращается старый двор. Светлую сень снимают. Падает голубок и крест. Неужели и их расколют?! Я беру голубка и крест. Я унесу их в садик, они святые. Штабеля заслоняют сад. Разбирают покрышку с ямы, тащат по луже доски. Вот уж и прежнее. Цепью гремит Бушуй, прыгает по доскам Цыганка. Да где же – все?! Я несу голубка и крест. В саду, под розоватыми яблоньками, пахнет священно-грустно, здесь еще тихий свет. Я гляжу на вечерние березы, на сердечки... Сквозные еще они, и виднеется через них, как в сетке, вечернее голубое небо.
Должно быть, грустно и Горкину. Он сидит на бревнах, глядит, как укладывают доски, о чем-то думает.
– Вот те и отмолились... – говорит он, поглаживая мою коленку. – Доживем – и еще помолимся. К Троице бы вот сходить надо... Там уж круглый те год моление, благолепие... а чистота какая!.. И паки соборы, и цветы всякие, и ворота все в образах...а уж колокола-а звонят.. поют и поют прямо!..
Меня заливает и радостью, в грустью, хочется мне чудесного, и утреннее поет во мне — ...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас!..
Свеча

НАРОДНЫЙ СВЕТЛЫЙ ПРАЗДНИК

В.В. Розанов
Народный светлый праздник

Снова свет, снова отдых, снова церковные службы, прекрасные, как полуночные мистерии! Снова народные ликования и весь народный обычай страны, облекший в белые одежды любимый народный день! Нельзя жить с народом, не проводя с народом именно его Праздник. И образованный класс России, в лучших его представителях десятилетия томящийся отделением от народа, разрывом духа своего с его духом, - не сделает более верного шага к слиянию, как если начнет, не мудрствуя лукаво, проводить с народом и по-народному его праздники.

А чтобы это было твердо и одушевленно, наконец, чтобы это было счастливо и весело, а не было скучно, не было только умственною "задачею" и испытанием сил, нужно образованному человеку вдуматься в существо Праздника, а затем, в частности, - вникнуть в смысл именно сегодняшнего Праздника.

У каждого человека, в том числе и ни во что не верующего, бывают горькие и сладкие дни, дни светлые и черные. И это не только по успеху в делах, но и по беспричинному настроению. "Грустится" и "что-то весело" - всем известные состояния, не всегда объяснимые. Но у нас, "безбожных", это чередуется как-нибудь, и год наш представляет хаос, представляет вереницу, в сущности, совершенно однообразных дней, почему-то, и даже просто "ни почему", прерываемых весельем, скорее шумным, чем сладким. Это шумное веселье мало дает отдыха душе, скорее оглушая ее, нежели облегчая ее. И мы этими случайными шумными удовольствиями пользуемся только потому, что, не будучи по-настоящему трудящимися людьми, мы не нуждаемся в настоящем здоровом отдыхе, который есть прежде всего тишина и ясность.

Праздник - чистый, тихий день, в который вместе с телом отдыхает прежде всего душа.

Нельзя получить праздник, имея на душе заботу, т.е. непременно работу (душевную). Праздник - всегда беззаботен и беспечален. Это душа его, сущность его.

Подумайте же, образованные люди: как трудится весь народ. Трудится земледелец, трудится фабричный, трудится ремесленник, трудится наша прислуга, вставая "чем свет", чтобы убирать наши комнаты, мыть нашу посуду с объедками, чистить наше платье, бегать у нас на побегушках. "Ноги гудят" у всех от ходьбы, пока мы сидим или погуливаем; "руки ломит" у всех. И эти "все", простой люд, - в вечной заботе о нашем довольстве или в вечном страхе или полустрахе, что "не угодили на господ".

И душа устала, и тело в изнеможении. Это к вечеру каждого из 360 дней года.

Вот кому нужен праздник, т.е. настоящий душевный покой. Он нужен тем 139 миллионам людей, кроме одного 140-го миллиона, который составляет образованный класс всей России.


Едва мы это сказали, как каждому станет тотчас понятно, чем обязано все человечество религии и церкви уже за то единственно, что она ввела в жизнь этого работающего человечества существо праздника, его идею; утвердила эту идею как незыблемый столп веры, которого никто в стране не смеет поколебать и отвергнуть; далее, распределила весь круг года на обыкновенные дни, перерываемые приблизительно на одинаковых расстояниях вот этими особо нарядными, особо убранными днями, которые и суть праздники. "Нарочно" и искусственно этого нельзя было сделать. Ну, как приказать: шесть пустых дней - работайте, а седьмой тоже пустой день - не работайте. Ничего бы не вышло. Люди стали бы шесть дней плохо работать, а седьмой день тоже немножко работать или даже работать совершенно так, как и те шесть дней, т.е. что-нибудь делать, а главное, продолжать заботиться и огорчаться. Мы, образованные люди, уже тем несчастнее народа, что у нас по существу дела и внутри души нет вовсе праздников. И наш год - убог и черен. Отсутствие идеи "праздника" есть одна из немалых причин, распространенных именно среди образованного класса самоубийств. Нет отдыха душе, нет круглый год. Какая от этого усталость!

Но без религии совершенно невозможно установить праздников. Религия же, напротив, конкретно и выражена вся в праздниках: "Веруешь ли в праздники!" - это тожественно с "веруешь ли в церковь!", "веруешь ли в Бога!" Это торжественно и с другим страшным вопросом: "отдыхаешь ли когда-нибудь?"

Когда в это вдумается образованный человек, он почувствует, до чего он несчастен одним своим безверием.

Когда он в это вдумается, он поймет и глубокую истину, не видную только для человека, совершенно отрезанного от народа: что, как бы ни были велики несовершенства и, наконец, пороки наличного духовенства, сколько бы, наконец, не было недостатков и, наконец, злоупотреблений в наличном строе церкви, в ее порядках, учреждениях, законах, - все это совершенно тонет в ее многозначительности; совершенно перестает быть видным, значительным, несносным, если сосредоточиться на том страшно ценном, без чего нельзя обойтись, что она дает и чего ниоткуда еще нельзя достать!

Тогда образованный человек поймет священство церкви, святость церкви. Она свята не по делам духовенства и не по личным его качествам, а совершенно по другому. Духовенство может в данный век не стоять нисколько выше других классов и даже стоять ниже их; быть их темнее, необразованнее, грубее и даже порочнее. Тайна состоит в том, что это нисколько не задевает существа дела и от этого нисколько не меркнет святость самой церкви. "Святость церкви" не зависит от состояния духовенства и совершенно отделена, так сказать автономна, от каких бы то ни было его нравов. Эта "совершенная новость" для образованных классов есть необоримая истина. Неужели математика сколько-нибудь теряет в своей истине, а с истиною - теряет и что-нибудь в своем блеске и величии, если все учителя арифметики в городских училищах пьют? Разве меркнет Шекспир от того, что его играют дурные актеры? Разве скульптура, как вечное искусство, прекращается, если в наличности мы имеем одних ремесленников? Эти популярные примеры лучше всего могут выяснить существо церкви и невозможность для нее пасть, затмиться; могут выяснить независимость высоты церкви от нравов духовенства. Церковь свята не по делам духовенства, а потому, что она избрала такие темы для себя, над которыми никто еще не работает и не может работать и которые священны для человечества. "Почему же не может никто еще работать?" - спросит удивленно читатель. Да так уж от сотворения мира повелось, что именно религия работает над этими темами, в силу чего каждый, кто над этими же темами станет работать, в целях созидания здесь, а не разрушения, - тем самым войдет во двор религии, как бы встанет в храм религии, сделается религиозным и церковным человеком. Напр., кто "вводит еще праздник" - ео ipso [тем самым (лат.)] есть церковный человек. Кто научает или проповедует, как "хорошо проводить праздник", есть тоже церковный человек. Религиозный живописец или композитор церковной музыки - суть церковные люди.

Но, напр., Ренан или Штраус, хотя "работают над теми же темами", - не суть ни церковные, ни религиозные люди, ибо они разрушают. Разрушение здесь может быть исторично, основательно, научно: но только одним оно не может быть - кому бы то ни было нужным. Ну, какой-нибудь ученый доказал, что "такого-то чуда не было, а следовательно, и праздник, в память его существующий, надо закрыть". На деле выходит: "надо праздник закрыть". Но он был "закрыт" до Христа, "закрыт" теперь у дикарей Австралии. К чему же свелась работа Штрауса? Он установил один такой же дикий день, каких существует 360 в Австралии.

Потому всякая разрушительная работа в религии работает на дикое колесо. Она никогда и никому не может быть нужна. Религиозный критик всегда есть дикарь.

А вот что-нибудь создать здесь - есть дело истинной культуры, просвещения своего народа, облегчения своего народа. Потому что свята вся эта область, священна она по темам своим. Она ткет золотое покрывало на историю человечества, без коего человечество было бы безобразно; и ему всему было бы холодно, неуютно, оно бы все изголодалось и щелкало зубами.

Выдумать праздник невозможно; праздник - в существе души. Праздник есть - прежде чем он объявился, утвердился.

Поняв существо праздника как облегчения души, образованный человек уже без труда поймет смысл сегодняшней Св. Пасхи как центрального дня двухнедельной мистерии.

Это - великая мистерия сознания грехов своих, "по-образованному" - слабости своей души, нагара в ней тщеславия, гордости, зависти, злоумышления, грубости, бесчувствия к другому, жадности; сознание не "впустую", не в подушку, легонькое - а с рассказом всех этих "слабостей" другому, естественно, - тому, кто и придумал все это, ввел все это, сознал всего этого необходимость, - т.е. священнику. Священник есть выразитель и представитель церкви, а только церковь придумала и ввела это, утвердила это как народный закон. "Образованные люди" этого не утверждали и не открывали. Естественно, не "им" и каются, а каются - перед священником, в слух его, но - Богу. Так придумано. Такова тема церкви. Никто другой над этим не работал: потому если есть "слабости" у образованного человека, - то и ему не к кому с ними серьезно пойти, как все-таки - к священнику. Но пусть он идет или не идет, а народ ходит. И кроме того, чтобы это было серьезно, он семь недель поста более серьезною жизнью, более сдержанным поведением подготовляется к тому, чтобы "все рассказать", "всю подноготную" в слух живого, смотрящего ему в глаза человека. Очень трудно, если бы по личному недостатку духовенства и неустроенности, неорганизованности всего дела духовенство не свело этого к шаблону, форме и одному равнодушию и косности. Но "духовенство грешно, а церковь свята": самое-то учреждение, самое таинство покаяния остается неизъяснимо велико! Велико исторически, велико психологически!..

И священник словом Христа отпускает вину. Отпускает по точному заповеданию Спасителя - "не нарушив йоты".

Отпускает потому, что за этот твой грех, за слабости всего человечества Христос пострадал и умер!

И воскрес - чтобы победить этот грех, изгладить слабости.

* * *

Сто миллионов православных, вся страна облекается в белую одежду... И к Светлой заутрене все пришли с такой душой, как бы ни у кого не было грехов!!!

Кто это сделал? утвердил? научил?

Церковь.

А вы говорите, что духовенство "попивает". Но как ученых, съехавшихся со всего мира на конгресс, столица "угощает" обедом, раутом: то, приближая к этому в целях объяснения, позволительно сказать, что народ за одно благодеяние этого облегченного дня, перед идеей которого что же значат все идеи математики или механики, мог бы "своему милому духовенству" устроить такой пир, поднести ему такого вечного вина, которое упоило бы его, упоило и насытило до пресыщения. Эти сравнения понятны, и понятна их основательность. Но поистине если слабо, то и невзыскательно духовенство. В Светлую заутреню оно, говоря:

- Христос воскресе!

ждет только, чтобы народ сказал ему умиленно, радостно, весело:

- Воистину воскресе!

Хорошо это. Хорошо в народе, в религии, в церкви. Ах, как бы плакало все образованное общество о себе, если бы знало, чего оно недополучило и недополучает! Если бы оно хоть глазком заглянуло, как сегодня весело у всех на душе, кто хорошо подготовился в пост, хорошо поговел и вот сегодня "разгавливается". И если бы оно еще знало, а если знает, то вдумалось, что как будто для него, для русского неверующего человека, сказаны дивные слова Иоанном Златоустом, столь дивные, что на всем Востоке они 1300 лет повторяются в каждую заутреню и обедню Светлого Воскресения:

- Придите все сюда в этот День! Придите без смущения, - придите поздно! Придите в десятый час, придите в одиннадцатый час! Придите последними, придите, когда все кончилось, - нет разделения ни с кем, и вы будете у нас как пришедшие в первый час, как самые ранние!

По объединяющему смыслу, по морю любви в этом слове оно одно до того универсально, оно до того исторично-созидательно, что перед одним этим звуком, неумолчно год из года повторяемым, все "социальные реформы" просто солома и палки, полиция и принуждение, мундир и бессилие и прямо ничто.

Вот религия!

И вот почему церковь - свята.

Перекрестимся, православный народ. Больше всего перекрестимся за то, что у нас есть церковь, что мы - религиозны. И красное яичко у каждого за пазухой, и колокола звонят. И все - слава Богу. А главное и во-первых, что - Христос воскрес!

Христос воскресе, добрый читатель! Христос воскресе, вся Русь!

1911.
Свеча

ДЕНЬ ТРУДА:ТРУДИМСЯ!


1 мая почему-то всегда хочется трудиться! И как-то по-особенному! Вот и решили смастырить поделки из деревянных яиц-писанок, которых накопилось в нашем доме преизрядно!
У кого что, а нам вспомнился стишок забавный из далекого детства:
"Первое мая - курица хромая!
А петух инвалид - у него нога болит!"


Наш фотоальбом ДЕНЬ ТРУДА:ТРУДИМСЯ!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.453386401471376.1073742239.100004000613160&type=1&l=005bbec351
Свеча

ПЧЕЛА - БОЖЬЯ РАБОТНИЦА.


17/30 апреля, на вешний день Зосимы, соловецкого чудотворца, поются по сельским храмам Божиим молебны соловецким угодникам Зосиме и Савватию: пчеляки собираются выставлять пчел, принимаясь за это дело не иначе как с благословения святых покровителей «Божьей птахи», составляющей все богатство пчеловода.

Оба названных святых Русской Земли считаются в народе пчелохранителями-пчеловодами. Благоговейное воспоминание о них слилось в народном представлении в один нераздельный образ «Зосимы-Саватия», вот уже несколько веков привлекающий на студеное Белое море в основанный преподобными монастырь-«пчельник» несметные тысячи богомольцев.
Наш пахарь-народ был пчеловодом с древнейших времен своего существования. Но русское пчеловодство сосредоточивалось раньше только в юго-западном углу светлорусского простора, откуда мед и воск шли Днепром даже и за море еще в ту стародавнюю пору, когда пчела-работница ютилась в бортях-дуплах и была в диком состоянии (до XIV века). В старину выплачивались медом-воском даже всякие дани, подати и налоги, - наравне с пушниной и хлебным зерном. Меда ставленые-сыченые еще до Красна-Солнышка - князя-Владимира были любимым охмеляющим напитком любящей «веселие» Руси; в приготовлении их наши отдаленнейшие предки достигли высокой степени совершенства и не знали себе соперников в разноязычной семье других народов. Со времени просвещения Руси Тихим Светом правой веры Христовой пчела, доставляющая не только пьяный-сладкий мед, но и воск - «Богу на свечку», стала слыть «Божьей угодницею», продолжая обитать-плодиться все еще в своих лесных бортях.
Св. Зосима, по словам жития его, был родом из вотчины Господина Великого Новгорода; он увидел свет белый в селении Толвуе, на берегу Онежского озера. Сначала подвизался он на Сумском поморье, где и встретился с иноком Германом, поведавшим ему о жившем на Соловках пустыннике Савватий, который пред своей кончиною (в 1435 году на реке Выге, в деревне Сороке) переселился с моря на материк. Преподобный, пленясь рассказом инока о соловецком пустынножительстве, «возревновал о Господе» и (в 1436 году) удалился вместе с Германом на освященный подвижничеством своего предшественника остров. Сюда, к тесной келий пустынножителей, слава о которых не замедлила распространиться по всему поморью, начали стекаться жаждущие душеспасительного труда ученики. Был сооружен деревянный храм Божий, возник убогий монастырь. Игуменом последнего был избран св. Зосима. В 1465-м году в новую обитель перенесены были честныя мощи первого соловецкого подвижника. Кончина преподобного Зосимы последовала в том же году.

Святые Зосима и Савватий, в средние годы XV-гo столетия подвизавшиеся во славу Божию на дальнем севере, первые - по преданию - научили русский народ более или менее правильному пчелиному хозяйству, не только устроив на Руси пасеки-пчельники, но даже занеся «пчелу» на обвеянный бурями пустынный остров, покоящийся в студеных волнах Белого моря, на многие сотни верст южнее берегов которого никто до той поры и слыхом не слыхал о пчеловодстве. «Божественный пчельник», основанный почившим угодником Божиим, неустанно продолжает с тех пор, разрастаясь и укрепляясь, возносить из волн Белого моря студеного немолчную хвалу Живоначальной Троице.
«Святая двоица - Зосима-Савватий» - в великом почитании не только на северном поморье, но и по всей народной Руси, от моря до моря. Всюду, - не только, где стоит хоть один пчелиный улей, но где теплится перед божницею хотя одна свеча «воска яраго», - повсеместно благоговейно поминаются родные Русской Земле имена святых угодников Божиих, покровителей пчелы, оберегающих - кроме того - своею крепкой защитою и всех плавающих по северным водам, омывающим место их земного подвижничества о Христе.

Почти на каждом пчельнике можно найти икону соловецких подвижников. Ни один пчеловод не начнет никакого важного дела в своем пчелином хозяйстве без обращенной к ним молитвы. Благочестивая старина советует служить дважды в году на пчельниках молебны Зосиме-Савватию: по весне, когда ульи выносятся из омшеника на вольный воздух, и осенью - в один из дней пчелиной девятины, заставляющей убирать пчелу на зимний покой, в теплый уют. «Милостивый Спас всяку душу спасает, Зосима-Савватий пчелу бережет!» - говорят пчеловоды: «Без Бога - ни до порога, а без Зосимы-Савватия - ни до улья!», «Что у пчелы в соту - то Зосима-Савватий дал!», «Пчела -Божья угодница, а и та Зосиме-Савватию свой молебен поет!», «Зосима-Савватий вместе с пчелой Богу свечку лепит, Пресвятой Троице дом строит!», «Зосима-Савватий цветы пчеле растит, в цвет меду наливает!». В таких и тому подобных словах определяет народ значение соловецкой двоицы для пчеловода, - приговаривая: «Ты мед-то ломать - ломай, да об Зосиме-Савватии вспоминай!», «Без Савватия-Зосимы - рой пролетит мимо (пчельника)!», «Рой роится - Зосима-Савватий веселится!» и т. д. Прибегая под щит заступничества соловецких покровителей пчелиного хозяйства, водящий пчелу пахарь твердо памятует вещее слово умудренных опытом предков, гласящее, что святая двоица - Зосима-Савватий - помогает только благочестивым, блюдущим отеческие заветы, людям. «Злому-неправедному лучше и не водить пчелы!» - говорят в посельской Руси, считающей пчеловодство делом угодным Богу, но одновременно с этим не советующей приступать к нему с загрязненной грехом душою. «У праведного - рой за роем роится, у грешного последняя пчела переводится!», «К доброй душе и чужая пчела роем прививается!», «Подходи к пчеле с кроткими словами, береги пчелу добрыми делами!», «Пчела на злого хозяина Богу жалуется!», «Доброго человека и пчела не жалит!», «Вору-грабителю - и от пчелы в соту одна горькая хлебина!» - можно услыхать от любого пчеляка-пасечника.
Божья угодница-работница - пчела - еще в глубокой древности, во времена, повитые мглистым туманом язычества, слыла наделенным нездешней силою насекомым. В старинных русских сказках звездная россыпь является «золотым роем пчел». Эти небесные пчелы ниспосылают на ширь-даль поднебесную медовые росы, собираемые из цветов их земными сестрами, лепящими соты. С этим преданием совпадает древнегреческое сказание о небесных пчелах, приносивших мед малютке-Зевесу.
Пчелиная мудрость всегда считалась не подлежащей никакому сомнению. «На что хитра гад-змея подколодная, а пчелка, Божья пташка, и ее перемудрит!» - говорят на Руси. По крылатому народному слову - «От пчелы ничто ни на земле, ни под землей не укроется: все она слышит, все-то видит, обо всем Богу говорит!», «Одной пчеле Бог с роду науку открыл!», «Пчела - ни девка, ни вдова, ни мужняя жена: детей водит, людей питает, дары Богу приносит!», «Нечему пчелу учить, сама всякого мужика научит!», «Для пчелы всяк урок легок!», «Родилась пчела -всю науку поняла!», «Мала-мала пчелка, а побольше великого знает!»
Пчела настолько свята в Божьем мире, среди созданных Творцом существ, что даже сам грозный Илья-пророк не может ударить громом-молоньей в пчелиный улей, хотя бы за ним укрывался нечистый дух. Ужаленный пчелою человек считается в народе погрешившим против Духа-Свята в этот день. Приблудный, залетевший на чужой двор, привившийся к чужому дому рой сулит его хозяину счастье. Если же такой рой залетит в подполье, - это считается еще более счастливым признаком: кто не станет всячески оберегать такое «счастье», падет на голову тому, как снег, беда неминучая. Убить пчелу - грех на шею навязать; украсть колоду с пчелами - святотатство. По старинному преданию, пчелы потому стали «пред Богом святы», что в то время, когда на Голгофе совершалось искупление племени-рода человеческого, они прилетали целым роем к распятому на кресте Сыну Божию и, выпивая кровавый пот, проступавший на Божественном челе, облегчали страдания Спасителя. Потому-то, по словам народной мудрости, «без пчелы (без восковых свеч) и обедню поп не служит». По словам другого народного сказа, пчелы жалили руки бичевавших Христа. Третье сказание рисует их разносящими «по всему белому свету христьянскому» первую весть о Светлом Воскресении Христовом.
В Поволжье лет двадцать тому назад еще ходило с пчельника на пчельник изустное повествование о том, как Бог Саваоф передал пчел под защиту святых Зосимы и Савватия. Долго жили пчелы, Божьи угодницы, - гласила народная молвь, - долго жили, не было у них среди святых Божиих своего покровителя. И нападала от этого на мудрое пчелиное царство всякая нечисть, мешая пчелам делать Божье дело. Собрались однажды на совет семьдесят семь цариц семидесяти семи богатейших городов пчелиных. «У всякого скота, у всякой животины, есть свои святые у подножия престола Господня», - сказала на этом совете мудрейшая изо всех семидесяти семи цариц, - «одна пчела живет-трудится на земле без святой зашиты на небесах!» Порешили семьдесят семь цариц семидесяти семи городов пчелиных полететь на небеса к престолу Господню. Полетели и взмолились ко Всевышнему. Дошла до слуха Божия жалоба-мольба семидесяти семи цариц, просивших о святом покровителе для своего пчелиного народа, трудящегося-подвизающегося во славу Господа Сил. Внимал Бог Саваоф царственным челобитчицам, внимал и сокрушался: некому было отдать под защиту пчелу - Божью угодницу. Услышал грозен Илья-пророк об этом и напомнил Господу о новопреставленных святых угодниках Его - преподобных Зосиме и Сав-ватии, соловецких подвижниках. И воссиял лик Господа Сил радостию великою: нашлись среди святых на лоне Его, не один, а двое покровителей-оберегателей Божьей работницы на Русской Земле. Воспели хвалу Богу Саваофу семидесятью семью голосами семьдесят семь цариц семидесяти городов царства пчелиного и полетели разносить по миру, по свету белому радостный благовест о святой двоице соловецкой - Зосиме-Савватии. «С той поры и взяла на свои рамена заботу-тяготу о пчеле святая двоица!» - договаривает сказание.
В простонародных пословицах и поговорках отводится значительное место оберегаемой Зосимою-Савватием Божьей работнице-угоднице. «Работящ, как пчела!», - говорит народ о неустанно трудящемся скопидоме. «И на себя, и на людей, и на Бога трудится!» - отзываются в народе о жадном на работу человеке. «Ни пчелы без жала, ни розы без шипов!» -приговаривает деревенщина-посельщина: «Не на себя пчела работает, на Бога!», «Скупые - ровно пчелы: мед собирают, а сами умирают!», «Лихих пчел подкур неймет, лихих глаз стыд не берет!» Относительно осторожной мудрости пчелиной замечают пчеловоды-краснословы: «И пчелка летит на красный цветок!», или: «На всякий цветок пчела садится, да не со всякого поноску берет!»
Загадки русского народа говорят о пчеле в таких иносказательных словах: «Сидит девица в темной темнице, вяжет узор - ни петлей, ни узлов!», «Сидят девушки во горенках, нижут бисером на ниточки!», «Во темной темнице красны девицы, без нитки, без спицы, вяжут вязеницы!», «В темнице девица бранину собирает, узор вышивает, - ни иглы, ни шелку!», «Точем скатерти браные, ставим яства сахарные - людям на потребу, Богу в угоду!», «В тесной избушке ткут холсты старушки!», «Летит птица крутоносенькая, несет тафту рудожелтенькую, еще та тафта ко Христу годна!», «Ни солдатка, ни вдова, ни замужняя жена: много деток уродила, Богу угодила!», «Летела птаха мимо Божьего страха: ах, мое дело на огне сгорело!», «Летит птичка-гоголек через Божий теремок, сама себе говорит: моя сила горит!» В Самарской губернии записаны Д. Н. Садовнико-вым и такие загадки о пчеле, как: «Маленькая собачка не лает, не бает, а больно кусает!», «Полон хлевец кургузых овец!», «Лежит кучка поросят, кто ни тронет - голосят!»
Мед-самотек, мед сотовой и мед-липец - любимое лакомство русского простолюдина; мед питейный - стоялый - любимый напиток. «Я сам там был», - говорят в народе о возбуждающем зависть пире, - «мед пил, по усам текло - в рот не попало: на душе пьяно и сытно стало!», «И мы видали, как бояре мед едали!», «Есть медок, да засечен в ледок!», «С медом и долото проглотишь: один с медом и лапоть съел!» - говорит любящая красное словцо деревня: «Воеводою быть - без меду не жить!», «Будь лишь мед - много мух нальнет!», «Лаком гость до меду, да пить ему воду!», «Покой пьет воду, а беспокой - мед!», «Терпи горе: пей мед!», «Отвага мед пьет и кандалы трет!», «Либо мед пить, либо биту быть!» и т. д. «Твоим бы медом да нам по губам!» - говорят бахвалящемуся пустослову, прибавляя-приговаривая: «Твоими бы устами да мед пить!», «С тобой говорить, что меду напиться!» Тому, кто, согласно с пословицей, на посуле - как на стуле, говорят: «Коли мед - так и ложку!», «У тебя одна рука в меду, а другая в патоке!», «Кинуло в пот: голова что мед, а язык - хоть выжми!», «Рад госпоже - что меду на ноже!», «Не летит пчела от меду, а летит от дыму!»
Народное песенное слово приписывает Божьей работнице и такие заботы, как «замыкание» и «отмыкание» времен года. Вот, например, песенка, записанная П. В. Шейном. Этот очерк помещен в июньской книге журнала И. И. Ясинского «Ежемесячные Сочинения» за 1900-й год] в Дорогобужском уезде Смоленской губернии:
«Ты, пчелонъка,
Пчелка ярая!
Ты вылети за море.
Ты вынеси ключики,
Ключики золотые,
Ты замкни зимыньку,
Зимыньку студеную!
Отомкни летечко,
Летечко теплое,
Летечко теплое.
Лето хлебородное!»
По пословице - «Где цветок, там и медок!», «Подле пчелки - в медок, а подле жучка - в навоз!», жилье Божьей работницы - улей - должно содержаться пчеловодом в чистоте; в противном случае все его население перемрет. Едва ли найдется какое-нибудь другое живое существо, которое так страдало бы от неопрятности, как пчела. Потому-то, приступая к медосбору, пчеляки-пасечники прежде всего чисто-начисто вымывают руки и переодеваются в чистую одежину. Всякий сор-мусор тщательно отметается от ульев - по той же самой причине. Об улье, пчелиной домовине, существует целый ряд метких загадок - вроде: «Певун-певец нашел хлевец, в нем – пять тысяч овец!», «Стоит изба безугольна, живут люди безуемны!», «в крутом буераке - лютые собаки!»... Пересаживая рой в новый улей, пчеловоды, держащиеся обычаев дедовской старины, опрыскивают его святою крещенской водою, нарочно сохраняемой ими для этого случая к приговаривают: «Святые преподобные Зосима-Савватий, Матушка Пресвятая Богородица, храните эту домовину, как зеницу ока, от мора, от хлада, ото всякого гада!» Это, по старинному поверью, способно предохранить пчелиный дом от наносной беды. Восковая свеча, принесенная из церкви от утрени в Страстной четверг, бережется пчеловодами за божницей ко времени выставления ульев из омшеника на пчельник: поставленная посреди последнего в этот день (преимущественно - 17-го апреля), она обеспечивает на осень обильный медосбор, оберегая в то же самое время пчельник ото всякого «сглазу» лихого человека завистливого. Старые пчеловоды советуют всем заводящим новое пчелиное хозяйство, обнося пчельник плетнем-изгородью, натыкать на колья лошадиные черепа. Это делалось еще во дни старины глубокой, когда была свежа в народе память о жертвоприношениях Даждьбогу, считавшемуся покровителем всякого хозяйства и подателем благополучия. Теперь, когда утратилось в народной Руси непосредственное воспоминание о временах языческого обожествления природы, этот пережиток стародавнего быта сохранился только в самых захолустных уголках деревенской Руси и соблюдается безо всякого отношения к своему первоисточнику. Одно только и могут сказать пчеловоды в объяснение упомянутого обычая, что-де «так делали наши деды, так и нашим отцам заповедали, а они были добрые люди и всякого добра у них было вдосталь, не в пример больше нашего!»
С поверьями, преданиями и поговорками, относящимися к пчеле, связаны также и многие из приуроченных народной мудростью к лесному пчелиному воеводе - медведю, самое название которого происходит, по объяснению одних знатоков русского языка, от слов «мед» и «есть» (медоед), а по мнению других, от - «мед» и «ведать».
«Пчела медведю медом дань платит!» - гласит старинное изречение, сложившееся, несомненно, еще во времена бортевого лесного пчеловодства на Руси. «Медведю пчелы пиво в борти варят!» - прибавляет Другое, идущее от тех же дней стародавних. Охотник до меда медведь, - лавливали его по медвежьим местам на эту лакомую приманку. «Силен медведь, да не умен - сам прет на рожон!» - говорят медвежатники, приговаривая: «Не дал Бог медведю волчьей смелости, а волку медвежьей силы!», но в то же время сами себя оговаривают: «Счастлив медведь, что не попался стрелку; счастлив и стрелок, что не попался медведю!», «Не продавай шкуры - не убив медведя!», «Медведь умывается, да человек его пугается!»
Старые пчеляки слывут в деревенском захолустье за ведунов-знахарей. «Пчела и человека умудряет!» - по народному поверью: «Человек от пчелы всякой премудрости поучается!», «Мала пчела, а человека большому уму-разуму научит!» Памятуя приведенные слова, народ относится к водящим пчел людям с большим уважением, прислушивается к их речам, спрашивает у них доброго совета в затруднительных делах, обращается к ним за разрешением спорных вопросов. Приглядываясь к цветущим травам, излюбленным пчелою, ухаживающие за Божьей работницею научаются от самой природы распознавать вредные и полезные растения, - собирают и сушат последние, нередко принимая на себя обязанности врачей-лечеек. Все это невольно способствует их знахарской славе и привлекает к пчельникам страждущих всякими болестями людей.
В рукописном сборнике белорусских заговоров, записанных в начале XIX-го столетия, подается совет - при основании нового пчельника ставить чистую посудину с водою, («отмерить три девить ложик воды») на том месте, где задумано водить пчел. Если на другой день утром прибудет воды в посудине, это считается хорошим признаком, а - не дай Бог! - убудет, - нет приметы хуже для будущего пчелиного хозяйства. В Страстной четверг советуется тайным образом принести камень и закопать его в землю посреди новой пасеки, приговаривая: «Так, как тот камень тверд, так бы отвердет лстивому человеку или женщине, которае помисл злой мыслит на мою пасику, во веки веков, аминь». Когда станет роиться первый рой пчелиный по приходе весны, суеверные люди становятся перед ним на колени и, достав из-под левой ноги, а также из-под улья, по щепоти земли, бросают на рой с таким причетом: «Как Мать-Сыра-Зем-ля не играет и не шумит не з горами, не з далами, не с лугами, не с темнами лесами, (так чтобы) не играли и не шумели в моей пасики пчели - са всей своей силой, ни в лисах, ни в добровах, не в чыстая поля, не в инныя пасики от меня пастыря не оубегать и не утекать, отныня и довека и до скончений жыжни моей, аминь!» По иному списку, заговор этот читается так: «Как сия вода не истекаит и не измаляица, так бы мое пчоли не излитали и знемалялись, из моих ульев из зо всей моей пасики. Как гора з горой не изходица, так бы мое пчоли не изходилися с чужыми пчалами и не излитали на лягу, на меду, и на пасеку, именем Господа нашего Исуса Хрыста и действием светаво Зосима и светаво Савостия, аминь». К царице народа пчелиного обращается заговорное слово пчеловода-белоруса с таким величанием-молением: - «Пчалица-царыца, ты моя птаха. Рад бы я тебе водить, рад тебе плодить во всей засики и пасики, пчелиная мати Фаленея, Ульяна и Соломония и Анна. Как в древе коренья много в земле, так была (бы) пчелиная мать в засеку со всей своей силой пчелиной. Как хмель около древа обвиваица, так бы вилися мое пчолы в моей пасики, действием светаво Зосима и Савостия салавецкаго чудотворцев, аминь».
На многих пчельниках есть ручейки и колодцы-роднички, выкопанные рукою пчеловодов. В обычае ставить над этими источниками часовенки с образом святой соловецкой двоицы - Зосимы-Савватия. Вода из осененного такой часовенкою родника считается целебною от многих болезней, - между прочим, от изнурительной лихорадки. Возле часовенки ставятся по весне небольшие долбленые корытца с разведенным водою медом («сытою») для подкармливания наголодавшихся за зиму пчел во время малого еще цветения цветов. Привившийся к часовенке рой с чужого пчельника считается освященным свыше и оберегается с особым тщанием ото всякой случайности. К улью с таким роем, отмеченному красным крестом, подносят в роевне - при пересадке - каждый новый рой, как бы на поклонение. При этом неизменно-неукоснительно поминаются святые имена покровителей трудолюбивого крылатого народа, насадивших пчелиное хозяйство на студеной северной окраине Руси великой.
А.Коринфский. «Пчела - Божья работница» http://www.booksite.ru/fulltext/kor/inp/hsky/42.htm)
Наш фотоальбом ПЧЕЛА - БОЖЬЯ РАБОТНИЦА.
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.656624397814241.1073742424.100004000613160&type=1&l=d4eb7942fe

Дни с 19/-го по 27-е сентября/с 2-го по 10-е октября слывут во многих местах Святой Руси «пчелиной девятиною». Наш фотоальбом ПЧЕЛИНАЯ ДЕВЯТИНА https://www.facebook.com/media/set/?set=a.540332346110114.1073742331.100004000613160&type=1&l=a4c6cbe326