Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Свеча

МЫ ВСЕГДА ВМЕСТЕ!

Это мы!

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Мы - празднолюбцы! Мы так и назвали свой ЖЖ:СОТВОРИМ ПРАЗДНИК!
Мы - это Ольга и Владимир Зангировы.


  • Здесь с Вами мы вместе!Мы желаем делиться с Вами радостью жизни с Богом и в Боге!

  • Наши Ангельские дни:11/24 июля Святой равноапостольной княгини Ольги и 15/28 июля Святого равноапостольного князя Владимира.

  • Не считаем возможным самим искать друзей через социальные сети - их дает Господь!

  • “О сем разумеют вси,яко мои ученицы есте,аще любовь имате между собою.”

Мы сами себя фотографируем день за днем,год за годом! Мы представляем Вам видео-и фоторепортажи о наших семейных православных традициях!Если Вас не затруднит пройтись по нашим  ссылкам,то Вы получите прямой доступ к нашим страницам в других социальных сетях.

- Дорогие друзья! Просим Ваших Святых молитв!
Мы делимся с Вами радостью о Господе! И радость наша не отымется от нас вовеки!
Свеча

НА НАШЕЙ УЛИЦЕ ПРАЗДНИК!

Мы живем на улице Пушкина и в Пушкинский день обязательно гуляем по ней. Поэтому каждый год у нас появляются новые "чудные мгновения"нашей жизни на этой улице! А вот как праздновали Пушкинкий день в Хабаровске в конце 19 века, в 100-летний юбилей поэта. (Нынче так не празднют...) В мае 1899 года вся Россия отмечала 100-летие со дня рождения А. С. Пушкина. В Хабаровске подготовка к юбилею шла всю зиму. Готовились речи, доклады. Хор любителей готовил литургию П. И. Чайковского, гимназистки прилежно разучивали стихи Пушкина, шились костюмы для постановки живых картин. Три дня чествовали память поэта. Открыла праздники женская гимназия, где состоялось литературно-вокально-музыкальное утро. Затаив дыхание, слушал зал пламенную речь инспектора гимназии С. Н. Браиловского «Отчего вся Россия празднует 100-летие со дня рождения Пушкина». Последние произнесенные им слова потонули в шуме оваций. Они стихли лишь при появлении на сцене гимназистки Натальи Петровой, рассказавшей биографию поэта. Пунцовая от смущения, она теребила свою косу. Объявив следующий номер и облегченно вздохнув, она легко соскользнула со сцены. Сменяя друг друга, гимназистки декламировали стихи, пели романсы на стихи Пушкина. Всем хотелось отличиться, заслужить похвалу. Девочки держались скромно, но с достоинством. Завершил программу хор, исполнивший фрагменты из опер Глинки, Даргомыжского, Чайковского. Главные события этих юбилейных торжеств разворачивались на следующий день на Соборной площади, где собрались почти все жители города. На возвышении, вблизи северных дверей собора, стояло духовенство в сияющих парчовых ризах. Позади духовенства размещались городские власти, а впереди — объединенный хор всех учебных заведений города численностью около двухсот человек. Этот громадный хор под управлением учителя пения Збайкова пропел панихиду. В Успенском соборе была отслужена заупокойная литургия по Пушкину. Для исполнения литургии Чайковского требовался большой состав хора. По этому случаю произошло объединение церковного хора с любительским. Гениальная музыка Чайковского прозвучала под управлением хормейстера Пилипчука, дирижировавшего раскованно и вдохновенно. Потрясенные услышанным, прихожане замерли в безмолвии. По окончании церковной службы избранное общество отправилось в военное собрание. Там под председательством И. П. Надарова проходило торжественное заседание Приамурского отделения Русского Императорского географического общества, посвященное памяти А. С. Пушкина. Ровно к назначенному часу в военное собрание прибыл генерал-губернатор Николай Иванович Гродеков. Осмотрев убранство вестибюля и зала, он похвалил руководителя за отменный вкус. Бюст поэта был установлен напротив входной двери, эффектно декорирован красным бархатом и живыми цветами. Возле бюста с двух сторон портреты государя императора и государыни императрицы. Хор, располагавшийся чуть выше, на парадной лестнице, пел тихо и стройно. Многочисленные депутации, входя в военное собрание, возлагали венки к ступеням пьедестала. Самыми роскошными были венки от городской думы, Приамурского отделения Русского Императорского географического общества и кадетского корпуса, поскромнее — от учебных заведений города. Возложили венки к бюсту великого поэта хабаровские любители музыкального и драматического искусства и редакция «Приамурских ведомостей». Местные любители сочинили кантату в честь Пушкина. Исполнение этой кантаты чередовалось с чтением любительских докладов. Долго еще обсуждали горожане такое необычное проведение торжественного заседания. Во всех подробностях пересказывалась речь генерал-лейтенанта Надарова, отметившего особый интерес Пушкина к дальневосточной земле. Он упомянул, что поэт, собираясь писать историю России, интересовался «Описанием земли Камчатки» С. П. Крашенинникова. В тот же день, вечером, на веранде военного собрания прошел банкет по подписке, где было собрано двести рублей на строительство народного дома имени А. С. Пушкина. Утром третьего дня праздник продолжился в саду кадетской школы, куда были приглашены ученики всех учебных заведений города. В небольшом, но уютном садике кадетской школы были устроены различные аттракционы: качели, карусели, гигантские шаги. Большой диковинкой тех лет был граммофон. Установленный тут же, в саду, в благоухающей сиренью беседке, граммофон собрал толпу ребятишек. Притихшие, слушали они музыку, доносившуюся сквозь шипение и треск несовершенного аппарата. Открыл детский праздник сам генерал-губернатор Н. И. Гродеков. Обойдя под звуки «Марша Преображенского полка» выстроившиеся для приветствия ряды учащихся, он сердечно поздоровался со всеми и вручил отличившимся ученикам портрет Пушкина и томики его стихотворений. Окончив церемонию награждения, Николай Иванович не покинул праздник, а расположился с группой учителей в отдалении. Ему доставляло большое удовольствие бывать среди детей, ощущать их радость и непосредственность. Закончился детский праздник исполнением хоровой кантаты в честь Пушкина и показом живых картин по сказке Пушкина «О рыбаке и рыбке». Вечером того же дня в городском саду прошло народное гулянье. Духовой оркестр окружного штаба без устали играл вальсы, польки, мазурки... В парке было тесно, шумно и весело. Говорили, что народу собралось несколько сотен. У входа в парк члены комитета народных чтений раздавали портреты и томики стихов поэта.
Наш фотоальбом НА НАШЕЙ УЛИЦЕ ПРАЗДНИК!
https://m.facebook.com/media/set/?vanity=zangirovs&set=a.278641038945914&__cft__%5B0%5D=AZWOYKZHKr_Arh6SFcWWEJ2jY8YjjTr5PzsDtEF68zZdT13OnIWsmICYgG3sj4R0gx49tv1ZJrthTdTci8eseEp4AK3mpj8o3KUfqiwQwWpmavdTGYHx1srI-8nZ70CNw_bucBnAwowuAUJVVmlCutsb-PwamoLPxFP-2U26oaGs2A&__tn__=-UC%2CP-R
Свеча

АЗ ДА БУКИ - ТРУДНЫ НАУКИ!


Пророк Наум другого пророка Божия на Русь ведет: памятуется Православной Церковью 2/15-го декабря святой Аввакум (в просторечье - «Абакум»). В Абакумов день «понаумленного» накануне мальчика снаряжали к учителю. С букварем и указкой в руках шел ученик; обок с ним - болезная матушка сердобольная несла горшок гречневой каши, зарумяненной наславу, не жалеючи промасленной. Не возбранялось также приносить учителю что-нибудь и поздобнее каши - курицу, а то и гуся. (А. Коринфский. Народная Русь: Декабрь месяц.
Самое знаменательное в этом шествии на ученье - горшок каши! Ведь именно "ОДНОКАШНИКИ" - это и есть те самые,которые еще и ОДНОКЛАССНИКИ! Каша у нас знатная: всем "однокашникам"хватит!


Аз да буки - трудны науки! И горшок с кашей стоит на лавке!

Наш фотоальбом ПРОРОК НАУМ,НАСТАВЬ НА УМ!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.374774222665928.1073742129.100004000613160&type=1&l=9090f15385
Свеча

ПРОРОК НАУМ, НАСТАВЬ НА УМ!


1/14 декабря - молимся пророку Науму! Эта икона - в Татьянином храме Хабаровска!
"Первый день декабря-студеня - память святого пророка Наума, что, по старинному присловью, народ наумит. «Пророк Наум наставит на ум!», - гласит об этом угоднике Божием народная мудрость: «Помолись пророку Науму - он, батюшка, и худой разум на ум наведет!», «Как ни наумь, а все старика Наума не перенаумишь!», «Наш Наум - себе на уме: слушать - слушает, а знай - щи хлебает!», «Недоумка-дурака хоть Наумом назови - все умней не станет!», - замечают деревенские краснословы, которым за словом в карман не ходить, когда оно у них с языка само походя просится.
В стародавние годы, - а местами это соблюдается еще и теперь, - с Наумова дня было в обычае начинать обучение детей грамоте. К 1-му декабря сговаривались чадолюбивые родители с приходским дьячком или иным умудренным в книжном деле человеком. Приходил на Святую Русь пророк Наум, - раньше раннего будили ребят-малышей. «Просыпайтесь ранехонько, умывайтесь белехонько, в Божью церковь собирайтесь, за азбуку принимайтесь! Богу помолитесь - до всего дойдете: святой Наум наставит на ум!» - приговаривалось всегда при этом. Всем семейством шли к обедне, - Богу молились, пророку Божьему молебен служили, неуклонно-непреложно веруя, что этим молебном испрашивается Божье благословение на принимающихся за трудное, не для всех постижимое дело науки. В «Народном дневнике» оказано должное внимание этому обычаю. Учителя, по свидетельству собирателя сказаний русского народа, встречали в назначенное время «с почетом и ласковым словом, сажали в передний угол с поклонами», воздавая подобающую дань преклонения пред его мудростью и ответственностью принятого им на себя дела, считавшегося наособицу угодным Богу. Отец подводил сына к учителю, передавал из рук в руки, просил «научить уму-разуму», а за леность - «учащать побоями». Обычай требовал, чтобы мать стояла в это время в некотором отдалении и заливалась слезами горючими. «Иначе - худая молва пронеслась бы в околотке!». Будущий ученик отдавал своему, грозному для него учителю три земных поклона, каждый из которых сопровождался ударом плетки, заранее положенной перед наставником предусмотрительными родителями. Нет слов, - удары были не особенно сильные. После этого приближалась родимая матушка посвящавшегося в науку отрока, сажала сынка за стол, подавала ему узорчатую костяную указку. Учитель принимал еще более прежнего строго-внушительный вид и развертывал свой букварь. Начиналось велемудрое учение: «аз-земля-ер-аз». Умилявшаяся мать снова принималась плакать, - на этот раз еще сильнее прежнего, - просила-молила «не морить сына за грамотой». Первый урок, и впрямь, был неутомителен: он не шел дальше первой буквы русской азбуки - заканчивался «азом». Затем букварь бережно завертывался в холстину и укладывался умудренным в книжном деле человеком на божницу, за святые иконы. Успокоившаяся мать принималась угощать гостя всем, что есть в печи -чем Бог послал. После угощения подавали учителю каравай хлеба ситного и полотенце - первый от хозяина, последнее - от хозяюшки. Иной раз завязывался в узелок полотенца и пятак-другой - от усердия родимой матушки будущего мудреца. Затем с поклоном провожали учителя до ворот, - чем обычай, заведенный жившими по «Домострою» предками, и завершался.

Пророк Наум другого пророка Божия на Русь ведет: памятуется Православной Церковью 2-го декабря святой Аввакум (в просторечье - «Абакум»). В Абакумов день «понаумленного» накануне мальчика снаряжали к учителю. С букварем и указкой в руках шел ученик; обок с ним - болезная матушка сердобольная несла горшок гречневой каши, зарумяненной наславу, не жалеючи промасленной. Не возбранялось также приносить учителю что-нибудь и поздобнее каши - курицу, а то и гуся. ( А. Коринфский. Народная Русь: Декабрь месяц)

Наш фотоальбом ПРОРОК НАУМ, НАСТАВЬ НА УМ! https://www.facebook.com/media/set/?set=a.374774222665928.1073742129.100004000613160&type=1&l=9090f15385
Свеча

ПРО ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ



Про первое сентября...

Этот день помнят все, кто когда-то первый раз пошел в школу, чтобы каждый год снова и снова садиться за парту. Вот так и я 62 года назад, в 1958-м году узнал, что такое школа, в которую надо было приходить десять лет подряд первого сентября.

Потом, 52 года назад, пришла пора трудовых университетов на заводе, в шахте, на стройке, где надо было отчитываться результатами работы, которые говорят без всяких слов. А 47 лет назад, в 1973 году, наступила студенческая жизнь, и были пять первых сентябрей философского факультета Уральского университета, где мы зарабатывали диплом преподавателей гуманитарных мудростей.

И получилось так, что 42 года назад в 1978 году, первого сентября я снова оказался в школе, но уже в качестве наставника молодежи. Был это учебно-производственный комбинат, в котором школьники пробовали себя в разных трудовых штудиях: кто электриком, кто кулинаром, кто металлообработчиком. Был я при них представителем славных социологических наук, желавшим понять, куда ведут пробные трудовые поприща, именуемые в народе мудреным термином "профориентация". Откуда мне было знать, что среди этих пытливых молодых людей сидел будущий вице-губернатор энской губернии. Да дело и не в жизненных траекториях школьников, которые со временем ушли добывать себе настоящие профессии. Дело в прививаемом им отношении к труду, к себе как к трудящимся, к тем, чье благо зависит от этого отношения. Тогда было легко прививать это отношение к труду и к себе, а сегодня стало намного сложнее, потому что настало другое время, когда кажется, что главное не труд, а добывание денег любой ценой. Такая утрата ориентации весьма опасна тем, что ведет к человеческой деградации.

Хорошие были школьники, с которыми я сорок лет назад начинал свою педагогическую деятельность. Начинал, чтобы продолжить совсем в другом месте, в другом городе по имени Ставрополь, в профессионально-техническом училище, где готовили рабочих для народного хозяйства. Эти учащиеся были уже постарше, посмелее, с гонором и повадками. Был я с ними воспитателем, наставником, старшим товарищем. А вот начальником над ними был только тогда, когда собирал футбольную команду для участия в турнире, можно сказать, руководил игрой. В остальное время не столько сам учил молодых пэтэушников, сколько сам учился находить общий язык с молодежью.

Однако надо было определяться с той работой, ради которой пять лет добывался университетский диплом. Да не одному, а вместе с молодой специалисткой славных социологических наук, коей к тому времени стала моя жена Ольга Александровна. Так получилось, что первого сентября 1981-го года у нас начался новый этап педагогической деятельности, уже со студентами. У меня - в Хабаровском институте инженеров железнодорожного транспорта, у Ольги Александровны - в Хабаровском государственном медицинском институте. Конечно, мы стали преподавателями своих гуманитарных премудростей.

Каждый год первого сентября первокурсники наших вузов собираются на свою линейку, посвящаются в студенты, а мы начинаем свой очередной учебный год. Получается, что эта дата - не просто листок в календаре, а точка отсчета в нашей жизни. Для педагога первое сентября сродни школьному колокольчику, напоминающему о том, что пришло время снова учиться быть старшим товарищем для племени младого, незнакомого. Снова учиться трудному ремеслу, которое звалось когда-то в народе "педагогикой сотрудничества". В этом уже забытом словосочетании кроется глубокий смысл нашей работы - вместе трудиться, чтобы вместе отвечать за порученное дело. И если где-то совершаются врачебные или инженерные ошибки, то это и мы виноваты в них, что не научили, не продумали, не предусмотрели, не предупредили. И только тогда, когда мы разделяем эту ответственность сами, а не по приказу ректора, директора, завуча или проректора, мы педагоги, получающие право выходить к молодежи, которая всегда одинакова своей тягой к росту, творчеству, испытаниям, дерзновению. И если мы не способны сами на такую же тягу, то мы теряем моральное право каждый раз первого сентября встречать новое поколение учащихся, чтобы идти с ними вместе по одной дороге жизненного роста.

Более того, надо всегда быть выше своих питомцев в этом творческом росте, чтобы иметь возможность всякий раз поднимать их на этот более высокий уровень, каждый раз надеясь, что ученик обязательно превзойдет своего учителя. Это как сделал сам шаг вверх, а потом подтянул ученика за собой. Так поднимаются на трудную гору, в одной связке. Если нет сотрудничества, то и педагогики тоже нет. Если вместе, то и не трудно, а легко, в удовольствие, в пользу. Тогда хоть сорок лет, хоть пятьдесят, хоть шестьдесят! Пользуясь случаем, можно сказать несколько напутственных слов моим ученикам, которые первого сентября придут на свою первокурсную линейку. Вначале надо усвоить главную мысль - учиться никогда не поздно! Это означает, что надо приходить в аудиторию, где идет учебный процесс, вовремя, по звонку, но, если не получилось, то не шататься по коридорам, а вежливо испросить разрешения занять место в аудитории. Вторая главная мысль - учиться не за страх, а за совесть! Это означает, что любое учебное задание дается лично тебе для того, чтобы с увлечением выполнять его, зная, что оно дано для твоего личностного роста, для подготовки к избранной тобой профессии. Еще это означает, что настоящая учеба несовместима с принудиловкой. Учат предметы не из боязни получить двойку, а из желания самосовершенствования. Третья главная мысль - сессия есть любимое время года! Это означает, что мы пришли к сессии вооруженными прочными знаниями, уверенными в своих силах. Любой экзамен есть отчет о проделанной работе. И, если работа проделана большая, то и отчитываться приятно. Ну, а если в семестре отлынивал от учебы, то сессия превращается в сплошную муку, кошмар, который вспоминать тошно.

Что касается первого сентября, то в этот день все мы первоклассники, кто в прошлом, кто в настоящем, кто в будущем. Мы все причастны к этому дню, к этому настроению. Можно рассматривать этот день как ежегодный символический старт новой учебы, выпадающей на разных жизненных местах. А школьный звонок напоминает, что пора снова учиться, и не чему-нибудь и как-нибудь, а по-настоящему, с увлечением, не дающим уставать. С первым сентября!

1 сентября начался новый, 43-й учебный год доцента Зангирова, из них 40-й в "железке"...

Как я провел этот день?! Пришел в Дальневосточный университет путей сообщения, побывал на кафедре философии, вытер пыль с рабочего стола - ведь был большой перерыв в работе...Поздравил коллег с началом учебного года, выслушал взаимные поздравления и отправился домой - готовиться к занятиям! Завтра - 4 пары!

К учебному процессу готов!

#ДВГУПС

Свеча

ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

Иван Шмелев.Яблочный Спас.
"Завтра — Преображение, а послезавтра меня повезут куда-то к Храму Христа Спасителя, в огромный розовый дом в саду, за чугунной решеткой, держать экзамен в гимназию, и я учу и учу «Священную Историю» Афинского. «Завтра» — это только так говорят, — а повезут годика через два-три, а говорят «завтра» потому, что экзамен всегда бывает на другой день после Спаса-Преображения. Все у нас говорят, что главное — Закон Божий хорошо знать. Я его хорошо знаю, даже что на какой странице, но все-таки очень страшно, так страшно, что даже дух захватывает, как только вспомнишь. Горкин знает, что я боюсь. Одним топориком он вырезал мне недавно страшного «щелкуна», который грызет орехи. Он меня успокаивает. Поманит в холодок под доски, на кучу стружек, и начнет спрашивать из книжки. Читает он, пожалуй, хуже меня, но все почему-то знает, чего даже и я не знаю. «А ну-ка, — скажет, — расскажи мне чего-нибудь из божественного...» Я ему расскажу, и он похвалит:

— Хорошо умеешь, — а выговаривает он на «о», как и все наши плотники, и от этого, что ли, делается мне покойней, — не бось, они тебя возьмут в училищу, ты все знаешь. А вот завтра у нас Яблошный Спас... про него умеешь? Та-ак. А яблоки почему кропят? Вот и не так знаешь. Они тебя вспросют, а ты и не скажешь. А сколько у нас Спасов? Вот и опять не так умеешь. Они тебя учнуть вспрашивать, а ты... Как так у тебя не сказано? А ты хорошенько погляди, должно быть.— Да нету же ничего... — говорю я, совсем расстроенный, — написано только, что святят яблоки!— И кропят. А почему кропят? А-а! Они тебя вспросют, — ну, а сколько, скажут, у нас Спасов? А ты и не знаешь. Три Спаса. Первый Спас — загибает он желтый от политуры палец, страшно расплющенный, — медовый Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, мед можно выламывать, пчела не обижается... уж пошабашила. Второй Спас, завтра который вот, — яблошный, Спас-Преображение, яблоки кропят. А почему? А вот. Адам-Ева согрешили, змей их яблоком обманул, а не ведено было, от греха! А Христос возшел на гору и освятил. С того и стали остерегаться. А который до окропенья поест, у того в животе червь заведется, и холера бывает. А как окроплено, то безо вреда. А третий Спас называется орешный, орехи поспели, после Успенья. У нас в селе крестный ход, икону Спаса носят, и все орехи грызут. Бывало, батюшке насбираем мешок орехов, а он нам лапши молочной — для розговин. Вот ты им и скажи, и возьмут в училищу.

Преображение Господне... Ласковый, тихий свет от него в душе — доныне. Должно быть, от утреннего сада, от светлого голубого неба, от ворохов соломы, от яблочков грушовки, хоронящихся в зелени, в которой уже желтеют отдельные листочки, — зелено-золотистый, мягкий. Ясный, голубоватый день, не жарко, август. Подсолнухи уже переросли заборы и выглядывают на улицу, — не идет ли уж крестный ход? Скоро их шапки срежут и понесут под пенье на золотых хоругвях. Первое яблочко, грушовка в нашем саду, — поспела, закраснелась. Будем ее трясти — для завтра. Горкин утром еще сказал:— После обеда на Болото с тобой поедем за яблоками.Такая радость. Отец — староста у Казанской, уже распорядился:
— Вот что, Горкин... Возьмешь на Болоте у Крапивкина яблок мер пять-шесть, для прихожан и ребятам нашим, «бели», что ли... да наблюдных, для освящения, покрасовитей, меру. Для причта еще меры две, почище каких. Протодьякону особо пошлем меру апортовых, покрупней он любит.
— Ондрей Максимыч земляк мне, на совесть даст. Ему и с Курска, и с Волги гонят. А чего для себя прикажете?
— Это я сам. Арбуз вот у него выбери на вырез, астраханский, сахарный.
— Орбузы у него... рассахарные всегда, с подтреском. Самому князю Долгорукову посылает! У него в лобазе золотой диплом висит на стенке под образом, каки орлы-те!.. На всю Москву гремит.

После обеда трясем грушовку. За хозяина — Горкин. Приказчик Василь-Василич, хоть у него и стройки, а полчасика выберет — прибежит. Допускают еще, из уважения, только старичка-лавочника Трифоныча. Плотников не пускают, но они забираются на доски и советуют, как трясти. В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет — золотистый, жаркий. Разросшаяся крапива и лопухи еще густеют сочно, и только под ними хмуро; а обдерганные кусты смородины так и блестят от света. Блестят и яблони — глянцем ветвей и листьев, матовым лоском яблок, и вишни, совсем сквозные, залитые янтарным клеем. Горкин ведет к грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюет в кулак.

— Погоди, стой... — говорит он, прикидывая глазом. — Я ее легким трясом, на первый сорт. Яблочко квелое у ней... ну, маненько подшибем — ничего, лучше сочком пойдет... а силой не берись!
Он прилаживается и встряхивает, легким трясом. Падает первый сорт. Все кидаются в лопухи, в крапиву. Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно едкий — от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, — от яблок. Ползают все, даже грузный Василь-Василич, у которого лопнула на спине жилетка, и видно розовую рубаху лодочкой; даже и толстый Трифоныч, весь в муке. Все берут в горсть и нюхают: ааа... гру-шовка!..
Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость- крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках...

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони зажмуришься, — и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, — маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший... с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад... — до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, — все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой... и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца... и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки...

— Да пускай, Панкратыч!.. — оттирает плечом Василь-Василич, засучив рукава рубахи, — ей-Богу, на стройку надоть!..
— Да постой, голова елова... — не пускает Горкин, — побьешь, дуролом, яблочки...
Встряхивает и Василь-Василич: словно налетает буря, шумит со свистом, — и сыплются дождем яблочки, по голове, на плечи. Орут плотники на досках: «эт-та вот тряхану-ул, Василь-Василич!» Трясет и Трифоныч, и опять Горкин, и еще раз Василь-Василич, которого давно кличут. Трясу и я, поднятый до пустых ветвей.
— Эх, бывало, у нас трясли... зальешься! — вздыхает Василь-Василич, застегивая на ходу жилетку, — да иду, черрт вас..!
— Черкается еще, елова голова... на таком деле... — строго говорит Горкин. — Эн еще где хоронится!.. — оглядывает он макушку. — Да не стрясешь... воробьям на розговины пойдет, последышек.
Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на яблоньках. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков.
— Осенние-то песни!.. — говорит Горкин грустно. — Прощай, лето. Подошли Спасы — готовь запасы. У нас ласточки, бывало, на отлете... Надо бы обязательно на Покров домой съездить... да чего там, нет никого.
Сколько уж говорил — и никогда не съездит: привык к месту.
— В Павлове у нас яблока... пятак мера! — говорит Трифоныч. — А яблоко-то какое... па-влов-ское!
Меры три собрали. Несут на шесте в корзине, продев в ушки. Выпрашивают плотники, выклянчивают мальчишки, прыгая на одной ноге:

Крива-крива ручка,

Кто даст — тот князь,

Кто не даст — тот соба-чий глаз.

Собачий глаз! Собачий глаз!

Горкин отмахивается, лягается:
— Ма-хонькие, что ли... Приходи завтра к Казанской — дам и пару.
Запрягают в полок Кривую. Ее держат из уважения, но на Болото и она дотащит. Встряхивает до кишок на ямках, и это такое удовольствие! С нами огромные корзины, одна в другой. Едем мимо Казанской, крестимся. Едем по пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся в переулке белой — Спаса в Наливках, мимо желтеющего в низочке Марона, мимо краснеющего далеко, за Полянским Рынком, Григория Неокессарийского. И везде крестимся. Улица очень длинная, скучная, без лавок, жаркая. Дремлют дворники у ворот, раскинув ноги. И все дремлет: белые дома на солнце, пыльно-зеленые деревья, за заборчиками с гвоздями, сизые ряды тумбочек, похожих на голубые гречневички, бурые фонари, плетущиеся извозчики. Небо какое-то пыльное, — «от парева», — позевывая, говорит Горкин. Попадается толстый купец на извозчике, во всю пролетку, в ногах у него корзина с яблоками. Горкин кланяется ему почтительно.
— Староста Лощенов с Шаболовки, мясник. Жа-дный, три меры всего. А мы с тобой закупим боле десяти, на всю пятерку.

Вот и Канава, с застоявшейся радужной водою. За ней, над низкими крышами и садами, горит на солнце великий золотой купол Христа Спасителя. А вот и Болото, по низинке, — великая площадь торга, каменные «ряды», дугами. Здесь торгуют железным ломом, ржавыми якорями и цепями, канатами, рогожей, овсом и солью, сушеными снетками, судаками, яблоками... Далеко слышен сладкий и острый дух, золотится везде соломкой. Лежат на земле рогожи, зеленые холмики арбузов, на соломе разноцветные кучки яблока. Голубятся стайками голубки. Куда ни гляди — рогожа да солома.
— Бо-льшой нонче привоз, урожай на яблоки, — говорит Горкин, — поест яблочков Москва наша.
Мы проезжаем по лабазам, в яблочном сладком духе. Молодцы вспарывают тюки с соломой, золотится над ними пыль. Вот и лабаз Крапивкина.
— Горкину-Панкратычу! — дергает картузом Крапивкин, с седой бородой, широкий. — А я-то думал — пропал наш козел, а он вон он, седа бородка!
Здороваются за руку. Крапивкин пьет чай на ящике. Медный зеленоватый чайник, толстый стакан граненый. Горкин отказывается вежливо: только пили, — хоть мы и не пили. Крапивкин не уступает: «палка на палку — плохо, а чай на чай — Якиманская, качай!» Горкин усаживается на другом ящике, через щелки которого, в соломке глядятся яблочки. — «С яблочными духами чаек пьем!» — подмигивает Крапивкин и подает мне большую синюю сливу, треснувшую от спелости. Я осторожно ее сосу, а они попивают молча, изредка выдувая слово из блюдечка вместе с паром. Им подают еще чайник, они пьют долго и разговаривают как следует. Называют незнакомые имена, и очень им это интересно. А я сосу уже третью сливу и все осматриваюсь. Между рядками арбузов на соломенных жгутиках-виточках по полочкам, над покатыми ящичками с отборным персиком, с бордовыми щечками под пылью, над розовой, белой и синей сливой, между которыми сели дыньки, висит старый тяжелый образ в серебряном окладе, горит лампадка. Яблоки по всему лабазу, на соломе. От вязкого духа даже душно. А в заднюю дверь лабаза смотрят лошадиные головы — привезли ящики с машины. Наконец подымаются от чая и идут к яблокам. Крапивкин указывает сорта: вот белый налив, — «если глядеть на солнышко, как фонарик!» — вот ананасное-царское, красное, как кумач, вот анисовое монастырское, вот титовка, аркад, боровинка, скрыжапель, коричневое, восковое, бель, ростовка-сладкая, горьковка.
— Наблюдных-то?.. — показистей тебе надо... — задумывается Крапивкин. — Хозяину потрафить надо?.. Боровок крепонек еще, поповка некрасовита...
— Да ты мне, Ондрей Максимыч, — ласково говорит Горкин, — покрасовитей каких, парадных. Павловку, что ли... или эту, вот как ее?
— Этой не-ту, — смеется Крапивкин, — а и есть, да тебе не съесть! Эй, открой, с Курска которые, за дорогу утомились, очень хороши будут...
— А вот, поманежней будто, — нашаривает в соломе Горкин, — опорт никак?..
— Выше сорт, чем опорт, называется — кампорт!
— Ссыпай меру. Архирейское, прямо... как раз на окропление.
— Глазок-то у тебя!.. В Успенский взяли. Самому протопопу соборному отцу Валентину доставляем, Анфи-теятрову! Проповеди знаменито говорит, слыхал небось?
— Как не слыхать... золотое слово!
Горкин набирает для народа бели и россыпи, мер восемь. Берет и притчу титовки, и апорту для протодьякона, и арбуз сахарный, «каких нет нигде». А я дышу и дышу этим сладким и липким духом. Кажется мне, что от рогожных тюков, с намазанными на них дегтем кривыми знаками, от новых еловых ящиков, от ворохов соломы — пахнет полями и деревней, машиной, шпалами, далекими садами. Вижу и радостные «китайские», щечки и хвостики их из щелок, вспоминаю их горечь-сладость, их сочный треск, и чувствую, как кислит во рту. Оставляем Кривую у лабаза и долго ходим по яблочному рынку. Горкин, поддев руки под казакин, похаживает хозяйчиком, трясет бородкой. Возьмет яблоко, понюхает, подержит, хотя больше не надо нам.
— Павловка, а? мелковата только?..
— Сама она, купец. Крупней не бывает нашей. Три гривенника полмеры.
— Ну что ты мне, слова голова, болясы точишь!.. Что я, не ярославский, что ли? У нас на Волге — гривенник такие.
— С нашей-то Волги версты до-лги! Я сам из-под Кинешмы.
И они начинают разговаривать, называют незнакомые имена, и им это очень интересно. Ловкач-парень выбирает пяток пригожих и сует Горкину в карманы, а мне подает торчком на пальцах самое крупное. Горкин и у него покупает меру.
Пора домой, скоро ко всенощной. Солнце уже косится. Вдали золотеет темно выдвинувшийся над крышами купол Иван-Великого. Окна домов блистают нестерпимо, и от этого блеска, кажется, текут золотые речки, плавятся здесь, на площади, в соломе. Все нестерпимо блещет, и в блеске играют яблочки.
Едем полегоньку, с яблоками. Гляжу на яблоки, как подрагивают они от тряски. Смотрю на небо: такое оно спокойное, так бы и улетел в него.

Яблочный Спас.Тройнина В.
Яблочный Спас.Тройнина В.
Праздник Преображения Господня. Золотое и голубое утро, в холодочке. В церкви — не протолкаться. Я стою в загородке свечного ящика. Отец позвякивает серебрецом и медью, дает и дает свечки. Они текут и текут из ящиков изломившейся белой лентой, постукивают тонко-сухо, прыгают по плечам, над головами, идут к иконам — передаются — к «Празднику!». Проплывают над головами узелочки — все яблоки, просвирки, яблоки. Наши корзины на амвоне, «обкадятся», — сказал мне Горкин. Он суетится в церкви, мелькает его бородка. В спертом горячем воздухе пахнет нынче особенным — свежими яблоками. Они везде, даже на клиросе, присунуты даже на хоругвях. Необыкновенно, весело — будто гости, и церковь — совсем не церковь. И все, кажется мне, только и думают об яблоках. И Господь здесь со всеми, и Он тоже думает об яблоках: Ему-то и принесли Их — посмотри, Господи, какие! А Он посмотрит и скажет всем: «ну и хорошо, и ешьте на здоровье, детки!» И будут есть уже совсем другие, не покупные, а церковные яблоки, святые. Это и есть — Преображение.

Приходит Горкин и говорит: «пойдем, сейчас окропление самое начнется». В руках у него красный узелок — «своих». Отец все считает деньги, а мы идем. Ставят канунный столик. Золотой-голубой дьячок несет огромное блюдо из серебра, красные на нем яблоки горою, что подошли из Курска. Кругом на полу корзинки и узелки. Горкин со сторожем тащат с амвона знакомые корзины, подвигают «под окропление, поближе». Все суетятся, весело, — совсем не церковь. Священники и дьякон в необыкновенных ризах, которые называются «яблочные», — так говорит мне Горкин. Конечно, яблочные! По зеленой и голубой парче, если вглядеться сбоку, золотятся в листьях крупные яблоки и груши, и виноград, — зеленое, золотое, голубое: отливает. Когда из купола попадает солнечный луч на ризы, яблоки и груши оживают и становятся пышными, будто они навешаны. Священники освящают воду. Потом старший, в лиловой камилавке, читает над нашими яблоками из Курска молитву о плодах и винограде, — необыкновенную, веселую молитву, — и начинает окроплять яблоки. Так встряхивает кистью, что летят брызги, как серебро, сверкают и тут, и там, отдельно кропит корзины для прихода, потом узелки, корзиночки... Идут ко кресту. Дьячки и Горкин суют всем в руки по яблочку и по два, как придется. Батюшка дает мне очень красивое из блюда, а знакомый дьякон нарочно, будто, три раза хлопает меня мокрой кистью по голове, и холодные струйки попадают мне за ворот. Все едят яблоки, такой хруст. Весело, как в гостях. Певчие даже жуют на клиросе. Плотники идут наши, знакомые мальчишки, и Горкин пропихивает их — живей проходи, не засть! Они клянчат: «дай яблочка-то еще, Горкин... Мишке три дал!..» Дают и нищим на паперти. Народ редеет. В церкви видны надавленные огрызочки, «сердечки». Горкин стоит у пустых корзин и вытирает платочком шею. Крестится на румяное яблоко, откусывает с хрустом — и морщится:— С кваском... — говорит он, морщась и скосив глаз, и трясется его бородка. — А приятно, ко времю-то, кропленое...

Вечером он находит меня у досок, на стружках. Я читаю «Священную Историю».
— А ты небось, ты теперь все знаешь. Они тебя вспросют про Спас, или там, как-почему яблоко кропят, а ты им строгай и строгай... в училищу и впустят. Вот погляди вот!..
Он так покойно смотрит в мои глаза, так по-вечернему светло и золотисто-розовато на дворе от стружек, рогож и теса, так радостно отчего-то мне, что я схватываю охапку стружек, бросаю ее кверху, — и сыплется золотистый, кудрявый дождь. И вдруг, начинает во мне покалывать — от непонятной ли радости, или от яблоков, без счета съеденных в этот день, — начинает покалывать щекотной болью. По мне пробегает дрожь, я принимаюсь безудержно смеяться, прыгать, и с этим смехом бьется во мне желанное, — что в училище меня впустят, непременно впустят!
Из книги «Лето Господне» Иван Шмелев

Наш фотоальбом И ВСЕ-ТАКИ ЯБЛОЧНЫЙ СПАС!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.512682535541762.1073742309.100004000613160&type=1&l=57bad24293