August 18th, 2020

Свеча

ГОТОВИМСЯ К ЯБЛОЧНОМУ СПАСУ!


Кругом в яблоках!

18 августа - Предпразднство Преображения Господня!Такие радостные хлопоты - завтра Праздник!

Тропарь предпразднства
глас 4
Христово преображение предусрящем,/ светло торжествующе предпразднственная, вернии, и возопиим:/ приспе день Божественнаго веселия,/ восходит на гору Фаворскую Владыка,// Божества Своего облистати красоту.

Наш фотоальбом ГОТОВИМСЯ К ЯБЛОЧНОМУ СПАСУ!

https://www.facebook.com/media/set/?set=a.315813208562030.1073742012.100004000613160&type=1&l=de03f68734
Свеча

ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

Иван Шмелев.Яблочный Спас.
"Завтра — Преображение, а послезавтра меня повезут куда-то к Храму Христа Спасителя, в огромный розовый дом в саду, за чугунной решеткой, держать экзамен в гимназию, и я учу и учу «Священную Историю» Афинского. «Завтра» — это только так говорят, — а повезут годика через два-три, а говорят «завтра» потому, что экзамен всегда бывает на другой день после Спаса-Преображения. Все у нас говорят, что главное — Закон Божий хорошо знать. Я его хорошо знаю, даже что на какой странице, но все-таки очень страшно, так страшно, что даже дух захватывает, как только вспомнишь. Горкин знает, что я боюсь. Одним топориком он вырезал мне недавно страшного «щелкуна», который грызет орехи. Он меня успокаивает. Поманит в холодок под доски, на кучу стружек, и начнет спрашивать из книжки. Читает он, пожалуй, хуже меня, но все почему-то знает, чего даже и я не знаю. «А ну-ка, — скажет, — расскажи мне чего-нибудь из божественного...» Я ему расскажу, и он похвалит:

— Хорошо умеешь, — а выговаривает он на «о», как и все наши плотники, и от этого, что ли, делается мне покойней, — не бось, они тебя возьмут в училищу, ты все знаешь. А вот завтра у нас Яблошный Спас... про него умеешь? Та-ак. А яблоки почему кропят? Вот и не так знаешь. Они тебя вспросют, а ты и не скажешь. А сколько у нас Спасов? Вот и опять не так умеешь. Они тебя учнуть вспрашивать, а ты... Как так у тебя не сказано? А ты хорошенько погляди, должно быть.— Да нету же ничего... — говорю я, совсем расстроенный, — написано только, что святят яблоки!— И кропят. А почему кропят? А-а! Они тебя вспросют, — ну, а сколько, скажут, у нас Спасов? А ты и не знаешь. Три Спаса. Первый Спас — загибает он желтый от политуры палец, страшно расплющенный, — медовый Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, мед можно выламывать, пчела не обижается... уж пошабашила. Второй Спас, завтра который вот, — яблошный, Спас-Преображение, яблоки кропят. А почему? А вот. Адам-Ева согрешили, змей их яблоком обманул, а не ведено было, от греха! А Христос возшел на гору и освятил. С того и стали остерегаться. А который до окропенья поест, у того в животе червь заведется, и холера бывает. А как окроплено, то безо вреда. А третий Спас называется орешный, орехи поспели, после Успенья. У нас в селе крестный ход, икону Спаса носят, и все орехи грызут. Бывало, батюшке насбираем мешок орехов, а он нам лапши молочной — для розговин. Вот ты им и скажи, и возьмут в училищу.

Преображение Господне... Ласковый, тихий свет от него в душе — доныне. Должно быть, от утреннего сада, от светлого голубого неба, от ворохов соломы, от яблочков грушовки, хоронящихся в зелени, в которой уже желтеют отдельные листочки, — зелено-золотистый, мягкий. Ясный, голубоватый день, не жарко, август. Подсолнухи уже переросли заборы и выглядывают на улицу, — не идет ли уж крестный ход? Скоро их шапки срежут и понесут под пенье на золотых хоругвях. Первое яблочко, грушовка в нашем саду, — поспела, закраснелась. Будем ее трясти — для завтра. Горкин утром еще сказал:— После обеда на Болото с тобой поедем за яблоками.Такая радость. Отец — староста у Казанской, уже распорядился:
— Вот что, Горкин... Возьмешь на Болоте у Крапивкина яблок мер пять-шесть, для прихожан и ребятам нашим, «бели», что ли... да наблюдных, для освящения, покрасовитей, меру. Для причта еще меры две, почище каких. Протодьякону особо пошлем меру апортовых, покрупней он любит.
— Ондрей Максимыч земляк мне, на совесть даст. Ему и с Курска, и с Волги гонят. А чего для себя прикажете?
— Это я сам. Арбуз вот у него выбери на вырез, астраханский, сахарный.
— Орбузы у него... рассахарные всегда, с подтреском. Самому князю Долгорукову посылает! У него в лобазе золотой диплом висит на стенке под образом, каки орлы-те!.. На всю Москву гремит.

После обеда трясем грушовку. За хозяина — Горкин. Приказчик Василь-Василич, хоть у него и стройки, а полчасика выберет — прибежит. Допускают еще, из уважения, только старичка-лавочника Трифоныча. Плотников не пускают, но они забираются на доски и советуют, как трясти. В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет — золотистый, жаркий. Разросшаяся крапива и лопухи еще густеют сочно, и только под ними хмуро; а обдерганные кусты смородины так и блестят от света. Блестят и яблони — глянцем ветвей и листьев, матовым лоском яблок, и вишни, совсем сквозные, залитые янтарным клеем. Горкин ведет к грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюет в кулак.

— Погоди, стой... — говорит он, прикидывая глазом. — Я ее легким трясом, на первый сорт. Яблочко квелое у ней... ну, маненько подшибем — ничего, лучше сочком пойдет... а силой не берись!
Он прилаживается и встряхивает, легким трясом. Падает первый сорт. Все кидаются в лопухи, в крапиву. Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно едкий — от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, — от яблок. Ползают все, даже грузный Василь-Василич, у которого лопнула на спине жилетка, и видно розовую рубаху лодочкой; даже и толстый Трифоныч, весь в муке. Все берут в горсть и нюхают: ааа... гру-шовка!..
Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость- крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках...

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони зажмуришься, — и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, — маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший... с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад... — до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, — все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой... и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца... и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки...

— Да пускай, Панкратыч!.. — оттирает плечом Василь-Василич, засучив рукава рубахи, — ей-Богу, на стройку надоть!..
— Да постой, голова елова... — не пускает Горкин, — побьешь, дуролом, яблочки...
Встряхивает и Василь-Василич: словно налетает буря, шумит со свистом, — и сыплются дождем яблочки, по голове, на плечи. Орут плотники на досках: «эт-та вот тряхану-ул, Василь-Василич!» Трясет и Трифоныч, и опять Горкин, и еще раз Василь-Василич, которого давно кличут. Трясу и я, поднятый до пустых ветвей.
— Эх, бывало, у нас трясли... зальешься! — вздыхает Василь-Василич, застегивая на ходу жилетку, — да иду, черрт вас..!
— Черкается еще, елова голова... на таком деле... — строго говорит Горкин. — Эн еще где хоронится!.. — оглядывает он макушку. — Да не стрясешь... воробьям на розговины пойдет, последышек.
Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на яблоньках. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков.
— Осенние-то песни!.. — говорит Горкин грустно. — Прощай, лето. Подошли Спасы — готовь запасы. У нас ласточки, бывало, на отлете... Надо бы обязательно на Покров домой съездить... да чего там, нет никого.
Сколько уж говорил — и никогда не съездит: привык к месту.
— В Павлове у нас яблока... пятак мера! — говорит Трифоныч. — А яблоко-то какое... па-влов-ское!
Меры три собрали. Несут на шесте в корзине, продев в ушки. Выпрашивают плотники, выклянчивают мальчишки, прыгая на одной ноге:

Крива-крива ручка,

Кто даст — тот князь,

Кто не даст — тот соба-чий глаз.

Собачий глаз! Собачий глаз!

Горкин отмахивается, лягается:
— Ма-хонькие, что ли... Приходи завтра к Казанской — дам и пару.
Запрягают в полок Кривую. Ее держат из уважения, но на Болото и она дотащит. Встряхивает до кишок на ямках, и это такое удовольствие! С нами огромные корзины, одна в другой. Едем мимо Казанской, крестимся. Едем по пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся в переулке белой — Спаса в Наливках, мимо желтеющего в низочке Марона, мимо краснеющего далеко, за Полянским Рынком, Григория Неокессарийского. И везде крестимся. Улица очень длинная, скучная, без лавок, жаркая. Дремлют дворники у ворот, раскинув ноги. И все дремлет: белые дома на солнце, пыльно-зеленые деревья, за заборчиками с гвоздями, сизые ряды тумбочек, похожих на голубые гречневички, бурые фонари, плетущиеся извозчики. Небо какое-то пыльное, — «от парева», — позевывая, говорит Горкин. Попадается толстый купец на извозчике, во всю пролетку, в ногах у него корзина с яблоками. Горкин кланяется ему почтительно.
— Староста Лощенов с Шаболовки, мясник. Жа-дный, три меры всего. А мы с тобой закупим боле десяти, на всю пятерку.

Вот и Канава, с застоявшейся радужной водою. За ней, над низкими крышами и садами, горит на солнце великий золотой купол Христа Спасителя. А вот и Болото, по низинке, — великая площадь торга, каменные «ряды», дугами. Здесь торгуют железным ломом, ржавыми якорями и цепями, канатами, рогожей, овсом и солью, сушеными снетками, судаками, яблоками... Далеко слышен сладкий и острый дух, золотится везде соломкой. Лежат на земле рогожи, зеленые холмики арбузов, на соломе разноцветные кучки яблока. Голубятся стайками голубки. Куда ни гляди — рогожа да солома.
— Бо-льшой нонче привоз, урожай на яблоки, — говорит Горкин, — поест яблочков Москва наша.
Мы проезжаем по лабазам, в яблочном сладком духе. Молодцы вспарывают тюки с соломой, золотится над ними пыль. Вот и лабаз Крапивкина.
— Горкину-Панкратычу! — дергает картузом Крапивкин, с седой бородой, широкий. — А я-то думал — пропал наш козел, а он вон он, седа бородка!
Здороваются за руку. Крапивкин пьет чай на ящике. Медный зеленоватый чайник, толстый стакан граненый. Горкин отказывается вежливо: только пили, — хоть мы и не пили. Крапивкин не уступает: «палка на палку — плохо, а чай на чай — Якиманская, качай!» Горкин усаживается на другом ящике, через щелки которого, в соломке глядятся яблочки. — «С яблочными духами чаек пьем!» — подмигивает Крапивкин и подает мне большую синюю сливу, треснувшую от спелости. Я осторожно ее сосу, а они попивают молча, изредка выдувая слово из блюдечка вместе с паром. Им подают еще чайник, они пьют долго и разговаривают как следует. Называют незнакомые имена, и очень им это интересно. А я сосу уже третью сливу и все осматриваюсь. Между рядками арбузов на соломенных жгутиках-виточках по полочкам, над покатыми ящичками с отборным персиком, с бордовыми щечками под пылью, над розовой, белой и синей сливой, между которыми сели дыньки, висит старый тяжелый образ в серебряном окладе, горит лампадка. Яблоки по всему лабазу, на соломе. От вязкого духа даже душно. А в заднюю дверь лабаза смотрят лошадиные головы — привезли ящики с машины. Наконец подымаются от чая и идут к яблокам. Крапивкин указывает сорта: вот белый налив, — «если глядеть на солнышко, как фонарик!» — вот ананасное-царское, красное, как кумач, вот анисовое монастырское, вот титовка, аркад, боровинка, скрыжапель, коричневое, восковое, бель, ростовка-сладкая, горьковка.
— Наблюдных-то?.. — показистей тебе надо... — задумывается Крапивкин. — Хозяину потрафить надо?.. Боровок крепонек еще, поповка некрасовита...
— Да ты мне, Ондрей Максимыч, — ласково говорит Горкин, — покрасовитей каких, парадных. Павловку, что ли... или эту, вот как ее?
— Этой не-ту, — смеется Крапивкин, — а и есть, да тебе не съесть! Эй, открой, с Курска которые, за дорогу утомились, очень хороши будут...
— А вот, поманежней будто, — нашаривает в соломе Горкин, — опорт никак?..
— Выше сорт, чем опорт, называется — кампорт!
— Ссыпай меру. Архирейское, прямо... как раз на окропление.
— Глазок-то у тебя!.. В Успенский взяли. Самому протопопу соборному отцу Валентину доставляем, Анфи-теятрову! Проповеди знаменито говорит, слыхал небось?
— Как не слыхать... золотое слово!
Горкин набирает для народа бели и россыпи, мер восемь. Берет и притчу титовки, и апорту для протодьякона, и арбуз сахарный, «каких нет нигде». А я дышу и дышу этим сладким и липким духом. Кажется мне, что от рогожных тюков, с намазанными на них дегтем кривыми знаками, от новых еловых ящиков, от ворохов соломы — пахнет полями и деревней, машиной, шпалами, далекими садами. Вижу и радостные «китайские», щечки и хвостики их из щелок, вспоминаю их горечь-сладость, их сочный треск, и чувствую, как кислит во рту. Оставляем Кривую у лабаза и долго ходим по яблочному рынку. Горкин, поддев руки под казакин, похаживает хозяйчиком, трясет бородкой. Возьмет яблоко, понюхает, подержит, хотя больше не надо нам.
— Павловка, а? мелковата только?..
— Сама она, купец. Крупней не бывает нашей. Три гривенника полмеры.
— Ну что ты мне, слова голова, болясы точишь!.. Что я, не ярославский, что ли? У нас на Волге — гривенник такие.
— С нашей-то Волги версты до-лги! Я сам из-под Кинешмы.
И они начинают разговаривать, называют незнакомые имена, и им это очень интересно. Ловкач-парень выбирает пяток пригожих и сует Горкину в карманы, а мне подает торчком на пальцах самое крупное. Горкин и у него покупает меру.
Пора домой, скоро ко всенощной. Солнце уже косится. Вдали золотеет темно выдвинувшийся над крышами купол Иван-Великого. Окна домов блистают нестерпимо, и от этого блеска, кажется, текут золотые речки, плавятся здесь, на площади, в соломе. Все нестерпимо блещет, и в блеске играют яблочки.
Едем полегоньку, с яблоками. Гляжу на яблоки, как подрагивают они от тряски. Смотрю на небо: такое оно спокойное, так бы и улетел в него.

Яблочный Спас.Тройнина В.
Яблочный Спас.Тройнина В.
Праздник Преображения Господня. Золотое и голубое утро, в холодочке. В церкви — не протолкаться. Я стою в загородке свечного ящика. Отец позвякивает серебрецом и медью, дает и дает свечки. Они текут и текут из ящиков изломившейся белой лентой, постукивают тонко-сухо, прыгают по плечам, над головами, идут к иконам — передаются — к «Празднику!». Проплывают над головами узелочки — все яблоки, просвирки, яблоки. Наши корзины на амвоне, «обкадятся», — сказал мне Горкин. Он суетится в церкви, мелькает его бородка. В спертом горячем воздухе пахнет нынче особенным — свежими яблоками. Они везде, даже на клиросе, присунуты даже на хоругвях. Необыкновенно, весело — будто гости, и церковь — совсем не церковь. И все, кажется мне, только и думают об яблоках. И Господь здесь со всеми, и Он тоже думает об яблоках: Ему-то и принесли Их — посмотри, Господи, какие! А Он посмотрит и скажет всем: «ну и хорошо, и ешьте на здоровье, детки!» И будут есть уже совсем другие, не покупные, а церковные яблоки, святые. Это и есть — Преображение.

Приходит Горкин и говорит: «пойдем, сейчас окропление самое начнется». В руках у него красный узелок — «своих». Отец все считает деньги, а мы идем. Ставят канунный столик. Золотой-голубой дьячок несет огромное блюдо из серебра, красные на нем яблоки горою, что подошли из Курска. Кругом на полу корзинки и узелки. Горкин со сторожем тащат с амвона знакомые корзины, подвигают «под окропление, поближе». Все суетятся, весело, — совсем не церковь. Священники и дьякон в необыкновенных ризах, которые называются «яблочные», — так говорит мне Горкин. Конечно, яблочные! По зеленой и голубой парче, если вглядеться сбоку, золотятся в листьях крупные яблоки и груши, и виноград, — зеленое, золотое, голубое: отливает. Когда из купола попадает солнечный луч на ризы, яблоки и груши оживают и становятся пышными, будто они навешаны. Священники освящают воду. Потом старший, в лиловой камилавке, читает над нашими яблоками из Курска молитву о плодах и винограде, — необыкновенную, веселую молитву, — и начинает окроплять яблоки. Так встряхивает кистью, что летят брызги, как серебро, сверкают и тут, и там, отдельно кропит корзины для прихода, потом узелки, корзиночки... Идут ко кресту. Дьячки и Горкин суют всем в руки по яблочку и по два, как придется. Батюшка дает мне очень красивое из блюда, а знакомый дьякон нарочно, будто, три раза хлопает меня мокрой кистью по голове, и холодные струйки попадают мне за ворот. Все едят яблоки, такой хруст. Весело, как в гостях. Певчие даже жуют на клиросе. Плотники идут наши, знакомые мальчишки, и Горкин пропихивает их — живей проходи, не засть! Они клянчат: «дай яблочка-то еще, Горкин... Мишке три дал!..» Дают и нищим на паперти. Народ редеет. В церкви видны надавленные огрызочки, «сердечки». Горкин стоит у пустых корзин и вытирает платочком шею. Крестится на румяное яблоко, откусывает с хрустом — и морщится:— С кваском... — говорит он, морщась и скосив глаз, и трясется его бородка. — А приятно, ко времю-то, кропленое...

Вечером он находит меня у досок, на стружках. Я читаю «Священную Историю».
— А ты небось, ты теперь все знаешь. Они тебя вспросют про Спас, или там, как-почему яблоко кропят, а ты им строгай и строгай... в училищу и впустят. Вот погляди вот!..
Он так покойно смотрит в мои глаза, так по-вечернему светло и золотисто-розовато на дворе от стружек, рогож и теса, так радостно отчего-то мне, что я схватываю охапку стружек, бросаю ее кверху, — и сыплется золотистый, кудрявый дождь. И вдруг, начинает во мне покалывать — от непонятной ли радости, или от яблоков, без счета съеденных в этот день, — начинает покалывать щекотной болью. По мне пробегает дрожь, я принимаюсь безудержно смеяться, прыгать, и с этим смехом бьется во мне желанное, — что в училище меня впустят, непременно впустят!
Из книги «Лето Господне» Иван Шмелев

Наш фотоальбом И ВСЕ-ТАКИ ЯБЛОЧНЫЙ СПАС!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.512682535541762.1073742309.100004000613160&type=1&l=57bad24293

Свеча

БАТЮШКА НИКОЛА, МОЛИ БОГА О НАС!

Наш фотоальбом БАТЮШКА НИКОЛА, МОЛИ БОГА О НАС!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.1415362808607059&type=3



18 августа 2018 года в Спасо-Преображенском кафедральном соборе встречали ковчег с частицей мощей Святителя Николая, Мир Ликийских Чудотворца - принесен из Николаевска-на-Амуре.
Свеча

ПРЕОБРАЖЕНИЕ ГОСПОДНЕ: СТИХИ РУССКИХ ПОЭТОВ.


Святитель Филарет «На день Преображения Господня»

Преобразился днесь Ты на горе, Христе,
И славу там Твои ученики узрели,
Дабы, когда Тебя увидят на кресте,
Страданье вольное Твое уразумели
И проповедали вселенной до конца,
Что Ты - сияние Отца.




Борис Пастернак «Август»

АВГУСТ

   Как обещало, не обманывая,
   Проникло солнце утром рано
   Косою полосой шафрановою
   От занавеси до дивана.

   Оно покрыло жаркой охрою
   Соседний лес, дома поселка,
   Мою постель, подушку мокрую
   И край стены за книжной полкой.

   Я вспомнил, по какому поводу
   Слегка увлажнена подушка.
   Мне снилось, что ко мне на проводы
   Шли по лесу вы друг за дружкой.

   Вы шли толпою, врозь и парами,
   Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
   Шестое августа по старому,
   Преображение Господне.

   Обыкновенно свет без пламени
   Исходит в этот день с Фавора,
   И осень, ясная как знаменье,
   К себе приковывает взоры.

   И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
   Нагой, трепещущий ольшаник
   В имбмрно-красный лес кладбищенский,
   Горевший, как печатный пряник.

   С притихшими его вершинами
   Соседствовало небо важно,
   И голосами петушиными
   Перекликалась даль протяжно.

   В лесу казенной землемершею
   Стояла смерть среди погоста,
   Смотря в лицо мое умершее,
   Чтоб вырыть яму мне по росту.

   Был всеми ощутим физически
   Спокойный голос чей-то рядом.
   То прежний голос мой провидческий
   Звучал, нетронутый распадом:

   "Прощай, лазурь Преображенская
   И золото второго Спаса,
   Смягчи последней лаской женскою
   Мне горечь рокового часа.

   Прощайте, годы безвременщины.
   Простимся, бездне унижений
   Бросающая вызов женщина!
   Я - поле твоего сраженья.

   Прощай, размах крыла расправленный,
   Полета вольное упорство,
   И образ мира, в слове явленный,
   И творчество, и чудотворство".

http://preobrazhenie.paskha.ru/Obychai/obichai/

Свеча

СПАС-ПРЕОБРАЖЕНЬЕ



Спас-Преображенье

Преображение Господне, празднуемое в шестой день августа месяца, именуется на Руси «Вторым Спасом». Народ называет этот праздник также «Спас-Преображеньем», добавляя к нему еще и прозвище «Спаса яблочного», потому что к этому времени поспевают сладкие-румяные яблоки садовые. Деревенская Русь до сих пор считает грехом есть до Второго Спаса какие-нибудь плоды. Вторая половина присловья «Петровка - голодовка, Спасовка - лакомка» относится и к этому Спасу в той же мере, как и к первому - «медовому».
      В старые годы народился на Руси и в некоторых живущих прадедовским бытом деревенских уголках сохранился до последних дней добрый обычай, вызвавший собою на свете из уст народа изречение: «На Второй Спас и нищий яблочком разговеется!». В старую старь все русские садоводы «принашивали в храмы плоды для освящения», и эти плоды из рук священника раздавались всем прихожанам. Все бедняки наделялись в этот день яблоками - от щедрот имеющих собственные сады; больные получали яблочную розговень у себя на дому. Кто не исполнил этого установленного вековым преданием обычая, тот считался за человека «недостойного общения». Старые люди, особенно крепко придерживающиеся всего завещанного народу былыми умудренными опытом поколениями, говаривали о таких не радеющих о сердобольной старине хозяевах-садоводах: «А не дай-то, Боже, с ними дела иметь! Забыл он старого и сирого, не уделил им от своего богачества малого добра, не призрил своим добром хворого и бедного!» Обычай освящения яблок в день Преображения Господня сохранился на Руси повсеместно. До сих пор - и в городах и в селах - всюду можно видеть у поздней обедни на этот праздник прихожан с принесенными для освящения яблоками. «Спасовым яблочком» после обедни разговляются в семье каждого садовода, почитающего заветы предков: Молодежь держится при этом обычая загадывать о своей судьбе: желание, задуманное в ту минуту, когда проглатывается первый кусочек Спасова яблочка, должно - по старинному поверью - непременно исполниться. В деревнях красные девушки приговаривают, разговляясь на Второй Спас яблоками: «Что загадано - то надумано! Что надумано - то сбудется! Что сбудется -не минуется!» И все-то, все у них на уме думки-думушки о суженых-ряженых...
      Со Второго Спаса начинают по садам снимать яблоки. Еще за несколько дней зорким хозяйским глазом осматривается весь яблочный урожай. Благочестивые люди в урожайные годы приглашают от обедни церковный причт - помолиться в саду. Поднимается икона Преображения Господня, благоговейно несется хозяевами-садоводами; под зеленою, чуть начинающею желтеть сенью деревьев служится благодарственный молебен. Затем приступают к спешной работе, несмотря на то, что день - праздничный. «Время не ждет», -говорит хозяйственная забота, - «всему - свой час!» И впрямь опасно сидеть деревне, сложа руки, на Спас-Преображенье, - надо помнить, что к этому празднику не только яблоки, но и яровые хлеба доспевают. Не за горами - и ненастные дни осенние. «После Второго Спаса дождь - хлебогной!», - как же не спешить с уборкою хлебов крестьянину? Торопится он со съемкою яблок еще и потому, что недаром говорится: «Вовремя убрать - вовремя продать».
      Накануне Спас-Преображенья в некоторых местностях происходит в деревнях заклинание сжатых полей, или точнее - «заклинание жнивы». Это делается для того, чтобы нечистая сила не поселилась на жниве и не выжила с пажитей скот, осенним пастбищем которого будут пустеющие после сноповоза поля. Рано поутру, вместе с белою зорькой, выходят на поля знающие всякое словцо старые люди и приговаривают, обращаясь лицом к востоку: «Мать-Сыра-Земля! Уйми ты всяку гадину нечистую от приворота, оборота и лихого дела!» По произношении этих слов, оберегающих, по мнению знахарей, поля от козней темной силы, заклинатели поливают землю конопляным маслом из принесенной стеклянной посудины. Это является несомненным пережитком старинной языческой умилостивительной жертвы. Затем они оборачиваются к западу и произносят. «Мать-Сыра-Земля! Поглоти ты нечистую силу в бездны кипучия, в смолу горючую!» Снова возливается масло на лоно земное, и снова раздаются слова заклинания, обращенные на этот раз к югу: «Мать-Сыра-Земля! Утоли ты все ветры полуденные со ненастью, уйми пески сыпучие со метелью!» Эти слова сопровождаются новым возлиянием, после чего - обратившись к северу - заклинатели изрекают заключительную часть своеобразной полуязыческой молитвы: «Мать-Сыра-Земля! Уйми ты ветры полуночные со тучами, содержи морозы со метелями!» Склянка с маслом, вслед за этими словами, бросается со всего размаха наземь и разбивается. Существует поверье, что сила этого заклинанья - произносимого (не в полном виде) и при первом выгоне скота на подножный корм весенний, -действительна всего только на один год, и должно повторять его каждое лето накануне Второго Спаса. Этот суеверный обычай выводится, однако, даже в самых глухих уголках деревенской Руси; недалеко то время, когда он останется только на одних страницах исследований, посвященных старинному быту русского народа.
      Все дни, начиная от Первого Спаса - до Спас-Преображенья, запечатлены в народном представлении особыми приметами. Так, в некоторых губерниях еще сохранился исчезающий, подобно приведенному заклинанию, обычай поить 2-го августа лошадей «через серебро». Это сопровождается соблюдением следующих условий. Лошадей, в последний раз выкупанных на Первый Спас, приводят на другое утро к колодцу, бросают в него серебряный пятачок, зачерпывают воды, опускают в бадью другой, «заветный», пятачок и поят коня-пахаря. Исполнением этого обычая думают умилостивить Домового, продолжающего после этого по-доброму, по-хорошему хозяить в дому. Напоенные в этот день через серебро лошади - «добреют и не боятся лихого глаза». Монета, опускаемая в бадью, должна, скрытно ото всех домашних и тем более - посторонних, храниться в конюшне ,под теми яслями, из которых ест сено напоенная по только что описанному обряду лошадь. При соблюдении этого условия двор, по народному поверью, ограждается от конского падежа.
      Если 3-го августа дует ветер с южной стороны и кружатся по дороге пыльные вихри, то многовековой опыт суеверного люда ожидает в идущую за наступающей осенью зиму больших снегов. Было время, когда - лет сорок тому назад - в этот день выходили на перекрестки «допрашивать вихорь о зиме». Этот допрос был обставлен чисто языческими обрядностями. Допрашивавший должен был захватить с собой нож и петуха. Как только начинала виться на перекрестке пыльная воронка, гадатель вонзал нож в середину ее, держа в это время кричавшего петуха за голову. Затем производился самый допрос «летучаго духа полуденнаго». По преданию, вихрь отвечал на задаваемые ему вопросы. Все предсказанное им сбывалось с замечательной точностью, - как продолжает утверждать и теперь русское простонародное суеверие, не осмеливающееся, впрочем, более и беседовать с глазу на глаз с «духом полуденным».
      «Со Спас-Преображенья - погода преображается!» - говорят в деревне и повторяют старую, подходящую к этому случаю поговорку: «Пришел Второй Спас - бери рукавицы про запас!» И впрямь, если все еще дышат летом красным августовские дни, то изукрашенные яркою россыпью звезд темным-темные ночи после 6-го августа повевают осенним холодком, воочию показывающим, что, - как говорит народ, - «Дело-то идет к Покрову, а не к Петрову (дню)».
      Вечером на Спас-Преображенье в Новгородской и соседних уездах других губерний в старые годы собирался хоровод молодежи, направлявшейся за околицу - в поле. Здесь на пригорке, с которого видно на далекое пространство всю окружающую местность, молодежь делала остановку и принималась следить за близким к закату солнцем, коротая время в веселой-шумливой беседе. Как только солнышко красное начнет, бывало, опускаться за черту расстилающегося кругозора, собравшиеся прекращали смех-говор, и хоровод степенно запевал:

«Солнышко, солнышко, подожди!
      Приехали господа-бояре
      Из Велика-де Новагорода
      На Спасов день пировать.
      Уж вы ли, господа-бояре,
      Вы, бояре старые, новгородские!
      Стройте пир большой
      Для всего мира крещеного,
      Для всей братии названной!
      Строили господа-бояре пир,
      Строили бояре новогородские
      Про весь крещеный мир.
      Вы сходитеся, люди добрые,
      На велик-званый пир;
      Есть про вас мед, вино,
      Есть про вас яства сахарная,
      А и вам, крещеный мир,
      Бьем челом и кланяемся!»

Эта «провожавшая солнце» песня хотя и повествовала о «большом пире», но и сама звучала чем-то не особенно идущим к веселью, связанному с вполне определенным понятием о русских пирах.
      Настроение песнотворца-народа, дышащего одним дыханием с природою и ее стихиями, на Спас-Преображенье словно провожает красно солнышко не только на закат, но и на зимний покой. А в его знойных лучах ощущается как раз в эти дни уборки хлебов с поля такая настоятельная нужда для всей посельщины-деревенщины, пашущей, засевающей и поливающей своим трудовым потом родные нивы. До «Спожинок» - еще более недели. Потому-то и обращается народ в своей песне к согревающему землю и недра земли прекрасному, щедрому на дары, светилу с мольбою: «Солнышко, солнышко, подожди!»
(     http://www.booksite.ru/fulltext/kor/inp/hsky/36.htm)

Свеча

СВЯТИИ НОВОМУЧЕНИЦИ И ИСПОВЕДНИЦИ, МОЛИТЕ БОГА О НАС!



18 августа 2017 года в Спасо-Преображенском кафедральном соборе Хабаровска встречали Ковчег с мощами 54 Новомученников и Исповедников Церкви Русской.


Новомученики и исповедники, чьи мощи обретены:
Архиереи
Святитель и исповедник Патриарх Тихон
Священномученик Владимир Киевский
Священномученик Гермоген Тобольский
Священномученик Иларион Верейский
Священномученик Иоанн Рижский
Священномученик Никодим Белгородский
Священномученик Петр Воронежский
Священномученик Сильвестр Омский
Священномученик Фаддей Тверской
Священномученик Агафангел Ярославский
Священномученик Афанасий Ковровский
Священномученик Виктор Глазовский
Священномученик Николай Алма-Атинский
Священномученик Лука Крымский
Священномученик Феодосий Коломенский
Пресвитеры и диаконы
Священномученик Алексий (Бурдин)
Священномученик Александр (Малиновский)
Священномученик Александр (Смирнов)
Священномученик Виссарион (Селинин)
Священномученик Владимир (Цедринский)
Священномученик Константин (Богоявленский)
Священномученик Константин (Голубев)
Священномученик Лев (Ершов)
Священномученик Михаил (Тихоницкий)
Священномученик Николай (Любомудров)
Священномученик Сергий (Флоринский)
Священномученик Феодор (Ремизов)
Священноисповедник Александр (Орлов)
Священноисповедник Петр (Чельцов)
Священноисповедник Роман (Медведь)
Священноисповедник Сергий (Правдолюбов)
Монашествующие
Преподобномученик Серафим (Богословский)
Преподобномученик Феогност (Пивоваров)
Преподобномученица Елизавета Федоровна
Преподобномученица Варвара (Яковлева)
Преподобномученица Мария (Лелянова)
Преподобномученица Анна (Столярова)
Преподобноисповедник Александр (Орудьев)
Преподобноисповедник Гавриил (Игошин)
Преподобноисповедник Георгий (Лавров)
Преподобноисповедник Ираклий (Мотях)
Преподобноисповедник Леонтий (Стасевич)
Преподобноисповедница Матрона (Власова)
Преподобноисповедница Параскева (Матиешина)
Преподобноисповедник Рафаил (Шевченко)
Преподобноисповедник Севастиан (Фомин)
Преподобноисповедник Сергей (Сребрянский)
Миряне
Мученик Алексий (Ворошин)
Мученица Дария (Сиушинская)
Мученица Дария (Тимолина)
Мученица Мария (Пузовская)
Мученица Евдокия (Шейкова)
Исповедник Георгий (Седов)

Наш фотоальбом СВЯТИИ НОВОМУЧЕНИЦИ И ИСПОВЕДНИЦИ, МОЛИТЕ БОГА О НАС!
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.1146047945538548.1073742616.100004000613160&type=1&l=311c17abf0
Свеча

ПРОВОЖАЕМ СОЛНЦЕ...


Вечером на Спас-Преображенье в Новгородской и соседних уездах других губерний в старые годы собирался хоровод молодежи, направлявшейся за околицу - в поле. Здесь на пригорке, с которого видно на далекое пространство всю окружающую местность, молодежь делала остановку и принималась следить за близким к закату солнцем, коротая время в веселой-шумливой беседе. Как только солнышко красное начнет, бывало, опускаться за черту расстилающегося кругозора, собравшиеся прекращали смех-говор, и хоровод степенно запевал:

«Солнышко, солнышко, подожди!
Приехали господа-бояре
Из Велика-де Новагорода
На Спасов день пировать.
Уж вы ли, господа-бояре,
Вы, бояре старые, новгородские!
Стройте пир большой
Для всего мира крещеного,
Для всей братии названной!
Строили господа-бояре пир,
Строили бояре новогородские
Про весь крещеный мир.
Вы сходитеся, люди добрые,
На велик-званый пир;
Есть про вас мед, вино,
Есть про вас яства сахарная,
А и вам, крещеный мир,
Бьем челом и кланяемся!»

Эта «провожавшая солнце» песня хотя и повествовала о «большом пире», но и сама звучала чем-то не особенно идущим к веселью, связанному с вполне определенным понятием о русских пирах.
Настроение песнотворца-народа, дышащего одним дыханием с природою и ее стихиями, на Спас-Преображенье словно провожает красно солнышко не только на закат, но и на зимний покой. А в его знойных лучах ощущается как раз в эти дни уборки хлебов с поля такая настоятельная нужда для всей посельщины-деревенщины, пашущей, засевающей и поливающей своим трудовым потом родные нивы. До «Спожинок» - еще более недели. Потому-то и обращается народ в своей песне к согревающему землю и недра земли прекрасному, щедрому на дары, светилу с мольбою: «Солнышко, солнышко, подожди!»
(http://www.booksite.ru/fulltext/kor/inp/hsky/36.htm)
Наш фотоальбом ПРОВОЖАЕМ СОЛНЦЕ...
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.511865428956806.1073742307.100004000613160&type=1&l=3c5b45d778
Свеча

И ВСЕ-ТАКИ ЯБЛОЧНЫЙ СПАС!

Яблоки и виноград на Преображенской трапезе...Много копий ломается накануне праздника Преображения Господня и в сам праздничный день по поводу яблок.Казалось бы,проступок Адама и Евы,нарушивших заповедь Господню,дает нам пример послушания:не вкушать без благословения плоды нового урожая!Как православные бабушки поучали от века и до века внучат:"Не ешьте яблоки до Преображеньего дня!Не то животы болеть будут!" А уж по Празднику - то," пло́дъ се́й ло́зный но́вый, и́же благорастворе́ніемъ возду́шнымъ, и ка́плями дожде́вными и тишино́ю вре́менною, въ се́й зрѣ́лѣйшій пріити́ ча́съ благоволи́вый: да бу́детъ въ на́съ, отъ того́ рожде́нія ло́знаго причаща́ющихся, въ весе́ліе"!..(Требникъ. — М.: Въ Сѵнодальной Типографіи, 1882. — С. 288-289.
http://osanna.russportal.ru/index.php?)id=liturg_book.trebnik.trebnik1882_26)
Вот это ВЕСЕЛИЕ от плодов новых возрастает в нас,если бываем послушливыми чадами Божиими!Вкушая плоды новые "въ се́й зрѣ́лѣйшій пріити́ ча́съ благоволи́вый",наполняем душу послушанием Церкви!


 Это Владимир дал яблоко Ольге!








Пословицы про яблоки








Месяц август яблоками пахнет.

Душа не яблоко — ее не разделишь.

Съешь и морковку, коли яблочка нет.

Каков сад, таковы и яблоки.

Не родит осина яблоки.

По яблоне – яблоки, по пню – опёнки.

Яблоко от яблони недалеко падает.

Яблочный спас – ешь сейчас и про запас.

Одно яблоко в день – и доктор за дверь.

Яблоньку за яблочки любят, пчелку — за мед.

Яблочное семя знает своё время.

От хорошей яблони яблоки хорошие родятся.

Запретный плод всегда сладок.

Не отведав, яблочка не бросают.

Червивое яблоко на ветке – до первого ветра.

Красно на вид, да червь сидит.

Не расти яблочку на елке.

Не выросла та яблонька, чтоб её черви не точили.

Сентябрь пахнет яблоками, октябрь – капустой.

Каков садовник, таковы и яблочки.

Не срывай яблока, пока зелено; созреет — само упадет.

Устать от тушёных яблок – значит устать от жизни.

В незрелом яблоке вкуса нет.

Без яблочка скучно.

Криво дерево, да яблоки сладки.

Мимо яблоньки яблочко не падает.

Будет пчела на цветке – будет и яблоко на столе.

Яблоку негде упасть.

Румяное яблочко само себя хвалит.

От одного порченого яблока целый воз загнивает.

Гнилое яблоко соседние портит.

Точно в яблочко.

Эх, яблочко,
Да куда котишься?
Ко мне в рот попадёшь —
Да не воротишься!
Ко мне в рот попадёшь —
Да не воротишься!

Дождешься — как от вербы яблок.

Яблоню любят плодовитую, а человека деловитого.

Не для волка растут красные яблоки.

Не круглый год яблонька цветёт.

В доме, где едят яблоки, не нужен врач.

Хорошее яблоко доктора стоит.

Не вырастишь яблоню, – не съешь яблока.

Яблоко от яблони недалеко падает.

Каково деревцо, таковы и яблочки.

Яблочко от яблоньки недалеко падает.
Наш фотоальбом И ВСЕ-ТАКИ ЯБЛОЧНЫЙ СПАС! https://www.facebook.com/media/set/?set=a.512682535541762.1073742309.100004000613160&type=1&l=57bad24293